Українці народні вірування, повір'я, демонологія (doc)

Українці народні вірування, повір'я, демонологія [uk]  (читать)   (скачать doc) - Л. П. Пономарев

и

Українці: народні вірування, повір`я, демонологія

видання

КИЇВ «ЛИБІДЬ; 1992

ББК 63.5 (2Ук) У45

Бібліотека

«ПАМ'ЯТКИ ІСТОРИЧНОЇ ДУМКИ УКРАЇНИ»

Заснована 1084 року

Редакційна колегія бібліотеки: Ю. П. Дяченко, В. О Замлинський, Л. Г. Мельник, Ю. М. Мушкетик, В. Г. Сарбей, В. А. Смолій, В. П. Тараник, Ф. П. Шевченко (голова)

Рекомендована Вченою радою Інституту мистецтвознавства, фольклору та етнографії їм. М. Т. Рильського АН України

Упорядкування, примітки та біографічні нариси А. П. Пономарьова, Т В. Косміної, О. О. Боряк

Вступна стаття А. П. Пономарьова

Ілюстрації В. ї. Гордієнка

Рецензент М. В. Попович Редактор Ю. Г Медюк

у 050500000013 22492

ф А. П. Пономарьов, Т. В. Косміна, О. О. Боряк, упорядкування, примітки, біографічні нариси, 1991

БЗ24292

(Є) А. П. Пономарьов, вступна стаття, 1941

І8ВГС 5325003712

(Є) В. І. Гордієнко, ілюстрації,

1991

ЦАРИНА НАРОДНОЇ УЯВИ ТА її КЛАСИЧНІ РОЗРОБКИ

Мабуть, без перебільшення беремося твердити, що ця книга викличе у читачів неабиякий інтерес. Передусім тому, що вона зачіпає глибинний шар народної культури — вірування й повір'я, а відтак і увесь світ фантазії, до якої особливо чутливі були українці. Недаремно саме на українському демонологічному підґрунті виникла фольклорнофантастична новела, що стала, можна сказати, національним жанром. Вона вабила своєю екзотичністю, неймовірністю ситуацій, незвичністю персонажів. Подібні почуття має збудити і ця книга, бо й вона випромінює світло народної уяви.

Подруге, усі вміщені у збірці матеріали протягом досить тривалого часу були важко доступними для широкого читача, і на це існували певні причини.

Не є таємницею, що вірування та повір'я — ця основа світоглядних уявлень людей і найважливіша складова їхнього духовного життя — до останнього часу або залишалися поза увагою науковців, або ж описувалися ними досить однобічно. Ставлення до них було переважно негативним як до пережиткових явищ культури. Постулатом вважався відомий вислів Ф. Енгельса про те, що релігійні вірування не що інше, як фантастичні відображення в головах людей тих зовнішніх сил, котрі панують над ними в їхньому повсякденному житті.

Ця в цілому вірна теза у більшості наукових досліджень нерідко гіпертрофувалася, що призводило до звуження величезного функціонального спектра вірувань і повір'їв. Адже всі міфологічні й демонологічні уявлення, магічні обряди та ритуали не тільки пов'язані з фантастичною сферою — вони, як правило, відбивають і багатющий міжпоколінний досвід людей, а часом відтворюють їхні вікові прагнення. Вже одне це зобов'язує нас пильніше придивитися до

2

цього феномена, який грав неабияку роль у розвитку духовності народу.

Звернення до цієї проблеми диктує й нинішня етнонаціональна ситуація, котра характеризується зростанням національної самосвідомості населення, підвищеним інтересом до витоків традиційної культури, етнічної історії тощо. Розпочатий процес національного відродження України може бути прискорений, зокрема, через засвоєння духовних багатств народу, накопичених поколіннями. І навпаки, кожна незаповнена прогалина у системі міжпоколінної передачі етнокультурної інформації буде і далі призводити до збіднення духовності етносу, а відтак і до кризи суспільства. Саме в цьому криється практичний інтерес до вивчення народних вірувань та уявлень.

Проте с й інший, не менш важливий аспект цього інтересу суто науковий, історичний. Народні вірування та уявлення вбирали в себе усе багатоманіття ідей, що панували в різні епохи, хоча їх не можна вважати своєрідним музеєм, де постійно зберігаються ці ідеї. Механізм їх взаємозв'язків набагато складніший: залежно від об'єктивних умов у системі вірувань та уявлень могли консервуватися, відтворюватися архаїчні шари, з'являтися іншоетнічні запозичення, конфесійні елементи і т. ін. Якщо спробувати простежити усі ці нашарування, можна «прочитати» не тільки історичну долю країни, а й духовний рух її народу.

Аналіз різночасових ідей, втілених у народні вірування, виявляє насамперед історичні зв'язки тих слов'янських племен, що колись проживали на території України, з іншими народами, дещо прояснюючи складну проблему етногенезу — формування етнічної спільності.

Вона зароджувалась у суперечлі них умовах: з одного боку, в тісних етнокультурних контактах із сусідніми народами (росіянами, білорусами, молдаванами, болгарами, греками та ін.), з іншого в умовах боротьби з численними державами, котрі зазіхали на українські землі. Такими у різні часи були і Велике князівство Литовське, і Річ Посполита, і османська Туреччина, і королівська Румунія та Угорщина, і буржуазна Чехословаччина, а деякою мірою і царська Росія. Кожна з цих держав, підкорюючи окремі землі України, привносила свій етнокультурний та конфесійний фон: чи то полонізацію, мадяризацію, румунізацію або русифікацію, чи то покатоличення, омусульманення тощо.

Як наслідок усього цього, система вірувань та повір'їв українців виявилася надзвичайно строкатою і складалася з цілого ряду регіональних варіантів. Скажімо, поліський варіант зберіг найбільш архаїчні форми, включивши до себе і певний білоруський субстрат; подільський має давньослов'янську канву із вплетениям польських та тюркських компонентів; карпатський тривалий час формувався на католицькій основі із включенням польського, а на Закарпатті —

2

угорського та румунського субстратів; середньонаддніпрянський найбільш повно позначений українською символікою із привнесенням компонентів загальноросійської культури і т.д.

Розкриття різноманітних нашарувань у системі світоглядних, уявлень та вірувань українців дає грунт і для розуміння глибинної основи їхнього походження: стародавньої, слов'янської та первісної, індоєвропейської. Вся міфологія і демонологія українців (за винятком етнорегіональних нюансів) переважно слов'янська: і за персонажами богів, і за структурою демонів, і за природою космогонічних уявлень, і за характером зв'язків вірувань та повір'їв із типом господарства. Проте ця основа, вплив якої, за свідченням дослідників, завершився до IX ст.,— лише певний етап у загальному процесі розвитку народних вірувань і уявлень як важливого компонента етногенезу слов'ян, а відтак і українців. Аналіз системи вірувань, що формувалися на цьому етапі, прояснює механізм походження українського етносу і дозволяє визначити значну спільність походження росіян, українців та білорусів.

Більшість дослідників схиляються водночас до того, що в основі етапу інтеграції загальносхіднослов'янської міфології та демонології лежать культурні стереотипи, характерні для індоєвропейської культури. Протослов'янський компонент уявлень наших предків, на їхню думку, відноситься до XVII — XVI ст. до н. е. На цьому етапі протослов'янська культура охоплювала більш широке у порівнянні із раннім середньовіччям коло етносів, у тому числі не тільки східних, а й західних та південних слов'ян. У більш віддалені часи культурна спорідненість народів індоєвропейської групи включала й інші народи Європи.

Розвиваючи відоме положення В. Я. Проппа про широку спільність міфологічних персонажів, сучасні дослідники доводять: через те, що індоєвропейські наради розселені на таких просторах, які виключають можливість безпосередніх контактів між багатьма із них, через те, що пам'ятки літератури індоєвропейськими мовами в усній і писемній традиції збереглися нерідко від сивої давнини, ми можемо із впевненістю говорити про стародавні загальноіндоєвропейські космогонічні міфи.

Виявлення генезису міфологічних та демонологічних уявлень народів наштовхує на думку про стадіальність їхнього розвитку, що була викликана передусім соціальними умовами — різними для різних історичних періодів. Певним рубежем якісної трансформації цих уявлень було прийняття християнства, яке радикально позначилося на розумінні сутності вірувань і повір'їв. Найдавніші, дохристиянські уявлення людей, як правило, пов'язувались із нагальними господарськими інтересами і грунтувалися на вірі в особливу силу тих чи інших явищ природи, а у деяких випадках і на вірі в їх надприродну силу. Через віру, шляхом виконання магічних дій людина намагалася вплинути на досягнення поставленої мети: захистити врожай,

3

вилікувати хворого чи забезпечити спокій домашнього вогнища. Словом, людина тут виступала переважно як активне начало, а не тільки жертвою сил природи, як це донедавна трактувалося багатьма дослідниками. Щодо другорядних побутових проблем, то їх реалізація здійснювалася, як правило, за допомогою активних методів впливу: прикмет, віщувань, передбачень усього того, що одержало назву повір'їв.

Із впровадженням християнства у віруваннях та повір'ях зростає елемент надприродного, але він обов'язково пов'язується з вірою в реальне його існування і, отже, з вірою в реалізацію будьякого бажання, якщо звернутися по допомогу до надприродних сил — богів, наприклад. Усе, що стосувалося фантастичного, надприродного, але не пов'язувалося з вірою, не відносилось до релігії та. вірувань; воно могло відноситись до традиції, до поезії чи до казок: в них був елемент фантастичного, вигаданого, але людьми він не сприймався за реальність.

Щодо традицій, звичаїв, обрядів і ритуалів, то в своїй першооснові вони належали до релігійномагічних явищ, оскільки люди вірили, що вони можуть дати бажаний результат: скажімо, забезпечити родючість (через виконання обряду «кущ»), позбавитися «нечистих» сил («водіння русалки», «спалення Масляни»), зберегти врожай («спасова борода»). З часом обрядовість втрачає релігійномагічну спрямованість, зберігши лише певний зв'язок із релігійномагічними уявленнями. Обрядові дії все більше набувають розважального характеру, хоча за традицією мають певну магічну властивість.

Поширення християнства супроводжувалося і розщепленням надприродного у релігії та віруваннях, яке раніше було, як правило, цілісним явищем, рівною мірою характерним як для міфології, так і для демонології: як для богів та демонів, так би мовити, вищої категорії, так і для таких, тільки нижчого гатунку. Утвердження дуалізму звичайно є результатом боротьби різних релігійних систем, у даному випадку язичницької та християнської. Щоб утвердитися, християнська релігія спростовувала язичницькі уявлення й вірування, оголосивши їх «диявольським», «нечистим», «проклятим» світом, а християнський світ — священним. Відповідно ставилася вона і до язичницьких богів, вважаючи їх «нечистою силою», до демонів та язичницькомагічних обрядів і свят, називаючи їх «бісовськими ігрищами». Численні свідчення негативного ставлення стародавніх проповідників до язичницьких обрядів містяться у численних літописах, повчаннях, «словах».

Боротьба ідей не була, проте, однозначною й одномоментною, оскільки давні вірування й повір'я становили не тільки широку сферу ритуалізації життєдіяльності людей, а й основу їхньої самосвідомості. Саме тому найживучішою виявилася демонологія («нижча» міфологія) уявлення про духів природи, домашніх духів, чаклунів,

4

відьом, «божих людей», водяних та ін., окремі компоненти якої зберігаються й дотепер.

«Вища» ж міфологія (вірування у головних богів) дохристиянського світу виявилася менш сталою. У народній свідомості збереглося лише розмите уявлення про колись головних богів дніпровських слов'ян: Перуна, Даждьбога, Стрибога, Хорса, Волоса. Дослідники пояснюють цей феномен порізному. Деякі, наприклад Є. В. Анічков, пов'язують швидке зникнення «Володимирових богів» з тим, що вони були об'єктами офіційного культу і не вплетені в канву народних вірувань. Ця думка знайшла пізніше обгрунтування у роботах Б. О. Рибакова, який доводив, що саме за Володимира дружинний бог Перун одержав статус верховного бога. Інші дослідники, зокрема С. О. Токарев, вважали, що давні боги східних слов'ян, в тому числі дніпровських, не зникли, а злилися з образами християнського пантеону, продовжуючи жити під іншими, християнськими іменами. Остання позиція здається обгрунтованішою, оскільки вона враховує як подібну ситуацію, що мала місце серед інших народів (романогерманських, наприклад), так і конкретний аналіз пантеону язичницьких та християнських богів.

Трансформація божеств, як і міфологічних народних уявлень, не була раптовою: вона явила процес поступовий і спадкоємний. Адже й тепер деякі традиції та обряди зберігають сліди культу стародавніх народних вірувань: звичай залишати при стрижці овець жмутик вовни («для богині Мокуші»), приносити до церкви на день Іллі колосся жита та зелений горох («щоб Перун не спалив»). Серед українських гуцулів подекуди й нині справляється культ Перуна — «громові» свята тощо.

Але головне те, що елементи нових міфологічних уявлень формувалися ще до прийняття та утвердження християнства. Наприклад, на думку С. О. Токарева, деякі елементи дуалізму, скажімо, уявлення про добре та зле начала, мали місце ще в надрах язичництва. Такі елементи були притаманні й численним іншим явищам, у тому числі таким важливим у системі вірувань, як уявлення про душу і тіло.

Згідно із світоглядом багатьох народів, людина мала як мінімум дві душі: одна з них уособлювала життя, друга — особистість. Остання була духовною субстанцією і залишалася після смерті людини, перша ж умирала разом із нею. Множинність душ, за гіпотезою Н. М. Велецької, характерна і для слов'янських народних уявлень. Аналізуючи цю та ряд інших гіпотез, можна припустити, що в середовищі східних слов'ян розрізняли кілька субстанцій людини, в тому числі тілесну та духовну. Щодо тілесної субстанції, то у дослідників немає особливих розбіжностей, але з приводу духовної точаться певні дискусії, що є результатом неоднозначного розуміння сутності душі самими нашими предками. Так, деякі з них розрізняли дві духовні субстанції, інші три і т. д.

5

Відповідно до строкатості народних уявлень склалися і різні позиції дослідників. Наприклад, П. В. Іванов ще на початку нашого століття розрізняв три душі: таку, що зі смертю людини поверталася до свого першоджерела (Дерева, Космосу); таку, що залишалася з тілом; і, нарешті, «дух», котрий ставав покровителем нащадків. Наш сучасник Н. М. Велецька розрізняє дві духовні субстанції: «душу» як частину світового першоджерела і «дух»— енергію живої людини. Дослідники культури та побуту Карпат, як правило, виділяли у народних віруваннях лише тіло та душу, що, власне, відповідає уявленням місцевого населення, котре вважало, що смерть — не кінець існування людини, а лише перехід до іншого стану, тому факт смерті людини там не сприймався трагічно.

Більшість дослідників дотримуються думки про те, що духовна субстанція виявлялася у трьох іпостасях, відповідних найбільш поширеним уявленням людей, і розрізняють такі з них: людина як життя, як дійова сутність; людина як соціальна істота, котра ототожнюється з іменем або зовнішнім образом; людина як органічна сила, що ототожнюється з незримим «духом», «подихом». Таке припущення має, до речі, аналоги з іншими вченнями, зокрема Арістотеля, який розрізняв три види душі: розумову, почуттєву й вегетативну. Саме це, на думку сучасних учених, може бути доказом загальноіндоєвропейської основи народних уявлень, у тому числі слов'янських, про душу та тіло.

Трьохсубстанційність душі підтверджується багатьма етнографічними даними, зокрема обрядами поховання. Структура поховальної обрядовості, здається, якнайкраще розкриває триєдність народних уявлень про душу і тіло. Традиційно вона складалася з таких дій: поховання людини (тілесна смерть) та трьох поминальних акцій третин, дев'ятин і сороковин. Перша акція — третини — відповідала народним уявленням про танення «образу», особистості та імені, дев'ятини — про щезання «духу», органічної сили, і сороковини — про зникнення того, що залишилося від людини. Але заради справедливості слід сказати, що не всюди на Україні дотримувалися тричленності поминань: в окремих районах їх відзначали чотири, а іноді і п'ять — на третій, шостий, дев'ятий, сороковий дні та у річницю.

Є й інші докази множинності душ, наприклад, ініціація (в християнському світі — хрещення) — оргіастична дія, спрямована на звільнення покійного від імені і, отже, від соціальних зв'язків. У казкових сюжетах це мотив воскресіння, який відтворює стадіальність духовних субстанцій, але у зворотному напрямку: мертва вода повертає людині життєві функції, а жива людський образ та ім'я.

Але то у казкових сюжетах. «Реальні» ж вірування передбачали стадіальність субстанцій людини лише в одному напрямі від тілесного через душу до духу. Людина, як доводив, вивчаючи народні

5

уявлення, В. Гнатюк, продовжувала жити у двох субстанціях: у вигляді душі та духу. Ось чому таким неприродним вважалося повернення померлого до світу живих, що за народними уявленнями було можливим. Тим більше, що фізична смерть ще не означала зникнення людини. У світі живих людина лише гість, «своєю» вона ставала на «тому світі». У районах, де особливо стійкими залишалися язичницькі уявлення, наприклад, на Гуцульщині та Бойківщині, існував навіть інститут посередників («непрості», «віщуни», «віжлуни»), які мали регулювати стосунки між живими і душами померлих. Коли душа після смерті людини спокійно покидала тіло, то й стосунки були нормальними. Душі померлих піклувалися про живих, допомагаючи їм порадами, а в особливі дні, зокрема поминальні, прилітали до живих і частувалися. У білорусів і досі зберігається релікт культу предків «дзяди». Коли ж душа не могла покинути тіло (а це могло бути результатом неприродної смерті або смерті «опойців», нехрещених, чаклунів), то до живих не дух прилітав, а повертався мрець.

Через це стає зрозумілим різне ставлення людей до небіжчика та його душі. В цілому до мерців ставилися з певною долею страху, хоча і вважали смерть природним явищем («каби м ся не вмирали, то небо підпирали»). Куди більше боялися душі померлого, і зовсім панічний жах викликали тіло «нечистого» («залежного», «мертвяка»), а іноді й його душа.

Боязнь тіла померлого відноситься до розряду найдавніших, дещо примітивних повір'їв, згідно з якими «заложкі» мерці мали властивість покидати труну і шкодити людям. Християнізовані ж повір'я визнавали існування у «нечистих» душі, приреченої, однак, блукати безпритульно, оскільки її тілесна субстанція не приймалася землею.

Найбільший жах у людей викликали упирі (вопирі. вепирі, упираки)особливо поширений в українській демонології"образ мерця, котрий виходив із труни і ссав кров живих. Цей образ має загальнослов'янську основу і зустрічається в повір'ях багатьох народів: поляків, чехів, словаків, сербів, болгар, білорусів. Росіянам він також відомий, але під іншою назвою —«єретик». Щоправда, цей дуже поширений у ранньому середньовіччі демон поступово втрачає свою виразність у багатьох народів, і лише в українській демонології він залишився головним представником «нечистих» сил.

Отже, не випадково упир найбільш повно описаний визначними українськими етнографами і письменниками кінця XIX початку XX ст.: І. Франком, В. Гнатюком, В. Шухевичем, А. Онищуком, В. Милорадовичем, М. Сумцовим, Б. Грінченком та ін. Однак в їхніх судженнях про природу, функції та дії цих істот не було одностайності. Це можна пояснити тим, що дослідники йшли, як правило, від емпірії — записування інформації безпосередньо від

6

людей, котрі розповідали лише те, що було характерно для певної місцевості

Уявлення про упирів — типовий зразок, що свідчить про явно архаїчний, дохристиянський характер народних повір'їв, пов'язаних з уявленнями про душу, смерть та потойбічний світ, І не дивно, шо вони вже у минулому столітті являли собою скоріше пережиткові явища, ніж релігійномагічну систему, переважно зберігаючись у вигляді повір'їв та марновірства. Оцей багатий шар духовної культури переважно і зафіксували українські дослідники, підкресливши помітний вплив на нього християнської релігії.

Останнє позначилося на трансформації основних понять народної міфології та демонології, сутності душі, співвідношення душі і тіла, способів буття у потойбічному світі. У свою чергу, християнське вчення проходило складний шлях становлення, з одного боку, вбираючи усталені конструкції системи народних вірувань, а з другого створюючи свої теоретичні підвалини. Прикладом цього може бути розуміння душі.

На відміну від народних уявлень душа за християнською трактовкою становить таку духовну субстанцію, яка протиставляється тілу. На різних етапах осмислення вона розумілася і як образ Божий (Іоанн), і як дихання Боже (Антоній Великий), і як образ і дихання Великого Бога (Григорій Богослов) тощо. Проте всі ці відшліфування положень богословського вчення відбувалися в рамках єдиної концепції — протиставлення двох субстанцій, основу якої заклав ще Платон. Потім її вдосконалювали неоплатоніки, а стосовно богослов'я — Блаженний Августин, Скотт Еріугена, Йоганн Еккерт, Микола Кузанський, Іоанн Дамаскін та ін. Не поза впливом народних вірувань, а також арістотелівської філософії розроблялась богословами і вже відома нам концепція трьох душ — розумової, почуттєвої та вегетативної. Внаслідок цього були вироблені чіткі критерії душі на противагу народним уявленням, розмитим та багатоваріантним.

Розбіжностей між народними віруваннями і християнським вченням було багато; до кінця вони так і не подолані, що свідчить, зокрема, про те, що народна свідомість у цьому плані дуже стійка. Одна з таких розбіжностей стосується концепції смерті. Християнське вчення надавало пріоритет Богові, котрий лише один вирішував долю вмираючої людини: приймати її до себе чи ні. Водночас, за народними віруваннями, живі люди могли втрутитися у цей процес, всіляко полегшуючи його різноманітними магічними прийомами: вмираючого клали на землю, давали йому в руки свічку («громницю»), свердлили сволок або черінь на печі, калатали у дзвони. Крім того, над небіжчиком виконували цілий ряд магічних обрядів, відповідних народним уявленням про потойбічне. Оскільки вважалося, що смерть людини лише перехід до іншого стану, небіжчика споряджали так, щоб він мав усе необхідне у потойбічному світі: наприк

7

лад, клали за иазуху калачик — дарунок для душ померлих, гроші — за перевіз тощо.

Значні розбіжності між народними і християнськими віруваннями виявлялися і з питання про ідею душі та духу, в тому числі ідею душі «залежного» покійного. Трактуючи душу як духовну субстанцію, богослови відособлювали її від тіла, яке після смерті гинуло; життєва ж субстанція людини переносилася у душу, продовжуючи існувати у такій формі. Згідно ж із народними віруваннями існування людини продовжувалося як у формі душі, так і духу. Водночас дух міг за певних умов перевтілюватися у тілесну субстанцію та переміщуватися у просторі. Саме ця здатність духу відкриває цілий світ демонологічних і тотемічних уявлень, чудово описаних класиками української етнографії.

Найбільшої довершеності в українській демонології набули повір'я, пов'язані з мавками (русалками), котрих, мабуть, можна вважати етнічними символами національної демонології. Принаймні в інших народів вони не знайшли такого поширення: у білорусів цей образ має інший вигляд («кикимора»), у росіян він зустрічається, як правило, в суміжних з Україною районах. Саме на Україні його опоетизовано в літературних творах, передусім «Лісовій пісні» Лесі Українки. Створена нею Мавка є, звичайно, художнім образом; науковці ж розрізняють кілька різновидів русалок. Зокрема, Д. К. Зеленін подає такий перелік: купалка, водяниця, жартівниця, лешачиха (це, так би мовити, «звичайний» їх розряд) і навка (мавка), лоскотуха, криниця, мемодина — істоти дещо вищого гатунку.

Таке розмаїття термінів не просто локальні назви, а, як свідчать зібрані дослідниками матеріали,різні типи русалок. Це молоді вродливі жінки, котрі живуть у воді (типовий український варіант), у лісі (характерно для білорусів) або в полі (російський варіант) і полюбляють лоскотати перехожих. Окремому типові русалок відповідали певні своєрідні функції та природа походження. З цього питання серед науковців давно точаться дискусії, проте з них можна вилучити таку основу, яка влаштовує всіх сперечальників. Це образ русалки, пов'язаний з «залежним» небіжчиком,молода утоплениця або нехрещене дитя. Підтвердженням цього можуть бути особливо поширені серед українців русальні обряди, що відбувалися у формі поминань нехрещених та мертвонароджених дітей, а також молодих утоплениць. Вони мають давнє коріння: ще Начальний літопис згадує про русалії — свята, пов'язані зі вшануванням померлих.

Здається, однак, що призначення русалій набагато ширше, ніж те, що зафіксоване українською етнографічною спадщиною. Вони входили до системи вірувань, пов'язаних не тільки з «залежними» покійними, а й із заклинанням та вшануванням природи. Дійсно, вся

8

русальна обрядовість наповнена магією родючості: прикрашення зеленню, обливання водою, розпалювання багаття і т. ін.

Можна стверджувати, що в цілому для народних вірувань, повір'ЇЕ та уявлень характерні певні філософські узагальнення, що грунтуються не лише на обожненні сил природи, а й на багатовіковому досвіді. Водночас цей досвід нерідко сприймався у народній свідомості гіпеотрофовано, із великою часткою фантазії та ірраціоналізму Віра у надприродне — головне, що єднало суто народні та оф цій ореліпині вірування, співвідношення ж надприродного і набутого досвідом визначало різницю між цими шарами духовної культури.

*    *    *

Осмислити складну проблему становлення духовності народу можна лише за умови, коли відомо все, що ним накопичено, і коли відомо, як ішло це накопичення. Про особливості цього процесу дають певне уявлення наукові розвідки дослідників багатьох поколінь, як* че тільки нагромаджували фактичний матеріал з народних вірувань і повір'їв, а й висловлювали своє ставлення до нього, розкриваючи власне бачення світу. Ось чому такі цінні для нас пам'ятки народної духовної культури і як джерело народного світогляду, і як джерело наукової думки.

Апогей наукового інтересу до народних вірувань і повір'їв припадає на середину ХіХ початок XX ст.час значного національного піднесення на Україні, а відповідно до цього і час формування народознавства, зокрема етнографії, як науки. Саме у цей період розпочалася робота по збиранню зразків народної духовної культури а на підставі їх аналізу осмислення механизму формування національної духовності. Можна твердити, що етнографічні праці зазначеного періоду становлять квінтесенцію всього накопиченого фонду знань про народні вірування й повір'я. Отже, не випадково, що саме вони стали основою даної збірки.

Проте ми вважали би доцільним бодай побіжний екскурс у більш ранні етапи накопичення цих знань та їх осмислення. Адже кожний з них позначений певною специфікою, викликаною і своєрідністю історичних умов, і рівнем національної самосвідомості населення, і ступенем розвитку народознавства.

Загальною закономірністю взаємовідносин науки і духовної культури народу, зокрема його вірувань та повір'їв, є відповідність наукових інтересів реальним етнонаціональним ситуаціям: кожне пробудження народу, кожне національне піднесення неодмінно викликало інтерес до проблеми духовності. Значною мірою він стимулювався тривалим протиборством язичницьких уявлень і християнського вчення, що знайшло відображення, з одного боку, у літописах, з другого у богословських працях. Причому на переламному

8

етапі трансформації народних світоглядних Vявлень літописи віддавали перевагу народній демонології як найбільш усталеній сфері реліпйномагічних вірувань; богословські ж вчення намагалися спростовувати ці вірування, вбачаючи в них «бісовську спокусу, ворожу християнському благочестю».

У літописах раннього середньовіччя опис реальних подій, як правило, подавався на тлі всіляких пророкувань, що здійснювалися віщунами: волхвами, кудесниками, ясновидцями, пророками, старцями, «божими людьми». У літописах пізнішого періоду — скажімо, Густинському, «Кройниці» Феодосія Сафоновича, «Синопсисі», літописі Григорія Грабянки. — демонологічні уявлення народу вже не пов'язувалися з розвитком історичних подій, проте вони детальніше подавалися як складові саме духовної культури. Відповідної трансформації зазнавали і богословські праці: вони стали приділяти менше уваги боротьбі з «бісовськими» поглядами, концентруючись на розробці понятійного апарату християнського вчення та створенні його теоретичних підвалин — концепції душі, смерті й безсмертя, гріха тощо.

Наступний етап пожвавленого інтересу до народних вірувань припадає на епоху Просвітництва, яка в Росії пов'язана з іменем Михайла Ломоносова, а на Україні Григорія Сковороди та Климентія Зинов'єва. До речі, на Україні цей етап почався дещо раніше, ніж у Росії, а саме з кінця XVII ст. Це пояснюється не тільки великим значенням Києва як духовного центру східного слов'янства у цей період, а й національним піднесенням на Україні, розгортанням національновизвольної боротьби українського народу.

Перша світська інтерпретація народних повір'їв українців міститься у віршах Климентія Зинов'єва, присвячених, зокрема, повір'ям «про немовлят, котрі вмирають нехрещеними», «про дівчат, померлих відразу після вінчання», «про велетнів, котрі негдись були так великі, як дубья». Філософські ж підвалини народної духовної культури у дусі просвітницького напряму заклав Григорій Сковорода, який розробив принципово новий підхід до її осмислення. За словами П. М. Попова, він базувався на «емансипації народної творчості від вікового гніту з боку церковноаскетичної ідеології».

Дещо іншого спрямування науковий та літературний інтерес до народних світоглядних уявлень набуває в останній третині XVIII ст., в умовах загострення соціальноекономічних та національних суперечностей. Саме в цей час на Україні повсюдно утверджується кріпосництво, скасовується Запорозька Січ, ліквідується гетьманство. Соціальклнаціональні протиріччя активізували суспільнополітичну думку, яка торкалася переважно долі селянина. Останній ставав центральною фігурою і наукових досліджень. Певні корективи у цю ситуацію вносила дворянська інтелігенція, яка в процесі ліквідації  автономії  України  була   позбавлена  своїх   колишніх

9

привілеїв. Прагнучи обгрунтувати свої політичні домагання, вона звертається до ззччаєвого права, народних вірувань та історії.

Послаблення автономії України позначилося і на втоаті Києвом ролі культурного й науково^о центру. Зокрема, Київська академія перетворюється на звичайний учбовий духовний заклад на противагу Московському університету та Російській Академії наук. Саме ці наукові осередкч вбисяли кращі інтелектуальні сили Росії і в тому числі України. Ця обставина прояснює той факт, що російська та українська наука розвивалися у цей час переважно в єдиному руслі.

Спільність наукових інтересів українських та російських учених виявилася, зокрема, при розробці міфологічних та демонологічних лексиконів слов'ян. Так, російський письменник М. Д. Чулков видає в 1767 р. «Краткий мифологический лексикон», у 1768 р. М. В. Попов ^—«Краткое описание славянского баснословия», український дослідник А. І. Чепа складає у 1776 р. невеличку працю «Малорусские суеверия, коим мало кто верил», яка була надрукована в «Киевской Старине», до речі, лише 1892 року.

Ці праці були першою спробою систематизації пантеону східнослов'янських язичницьких богів та структури демонів. Більш завершеного вигляду вона набула пізніше. У роботі Г. Глинки «Древняя религия славян» (1804 р/), де вперше була представлена не лише структура, а й ієрархія слов'янських богів: «всевишні», «земні», «преісподні», «водяні», «духи», «напівбоги», «озера обожнювані» та «ріки обожнювані». Проте складання переліку богів здійснювалося названими дослідниками не зовсім критично, і як наслідок до нього потрапили деякі неслов'янські боги та вигадані демони.

Значною науковою сумлінністю відзначалися пізніші праці, скажімо, В. Я. Ломиковського «О древних обычаях малороссийских...» та «О древнем богопочитании в Малороссии и частично в епархиях», а також цілої плеяди дослідників, котрі представляли харківську школу народознавства. Відзначимо, що з відкриттям 1805 року університету Харків поступово стає центром культурного і наукового життя України. Саме тут сформувався прогресивніш метод порівняльного аналізу в народознавстві. Його започаткував Г. Успенський рефератом «О языческом предков наших богослужении и о сходстве его с богослужением египтян, греков и других древних народов», а продовжили І. I. Срезневський («Славянская мифология, или "* богослужении русском в язычестве»), I. П. Котляревський («Заметки о некоторых народных обычаях»), К. М. Сементовський («Очерк малороссийских поверий и обычаев, относящихся к праздникам»).

Широко використовуючи порівняльний матеріал, К. Сементовський, наприклад, спробував поглибити порушену раніше А. Чепою і Г. Глинкою проблему походження та функціонування вірувань і повір'їв. На відміну від своїх попередників, котрі обмежувалися або констатацією того, що язичницька релігія давніх слов'ян — одна

10

з «найчистіших», оскільки вона уособлювала «природні дії» (Г. Глинка), або визнанням її забобонного характеру (А. Чепа), К. Сементовський розрізняв у віруваннях та повір'ях дві основи. Одна пов'язана з вірою у надприродне, друга випливає з практичної діяльності людей. До останньої він, зокрема, відносив повір'я, передбачення, господарські прикмети про погоду тощо.

Зроблені К. Сементовським висновки про природну основу народних вірувань і повір'їв, про їх зв'язок з господарським життям набагато випередили свою епоху, що була позначена певною реакційністю соціальнополітичного життя. Так званий романтичний напрям у науці, що утверджувався, позначався некритичним ставленням до вірувань і повір'їв, сприймав їх догматично. Основні зусилля дослідників у цей період спрямовувалися лише на збирання фактичного матеріалу, і як результат — жодної узагальнюючої роботи, як і праці теоретичного плану. Те, чого дійшли дослідники харківської школи народознавства, зокрема К. Сементовський, почало проявлятися лише в кінці XIX ст.

Проте період накопичення матеріалу з народних вірувань і повір'їв не був даремним він підготував солідну основу для теоретичних розробок проблеми. У 60ті роки формується «міфологічна» концепція — зведення всієї системи світоглядних уявлень, вірувань та повір'їв до опоетизованої стародавньої міфології.

Поширенню цієї концепції сприяла і соціальнополітична ситуація — боротьба за скасування кріпосництва, певне національне піднесення. За таких умов розвивалися національноромантичні настрої, які, власне, і стали основою «міфологічної» школи. На Україні вона формувалася навколо нового наукового центру Києва, де 1834 року був відкритий університет, пізніше відділення Російськогогеографічного товариства, а у 1851 р.Комісія для опису губерній Київського учбового округу. Всі ці події наукового життя на Україні не тільки сприяли об'єднанню її наукових сил, пожвавленню збирацької роботи, а й створили передумови для здійснення порівняльного аналізу етнографічного матеріалу на великому ареалі.

Перші спроби акого аналізу належали професорові Київського університету М. І. Костомарову, котрий надрукував курс своїх лекцій «Славянская мифология». Цією працею вчений продовжив порушену дослідниками кінця XVIII початку XIX ст. (А. Кайсаровим, Г. Успенським, І. Срезневським та ін.) проблему теоретичного осмислення значного фактичного матеріалу з народних вірувань східних слов'ян. Розглядаючи його з позицій порівняльного аналізу і як такий, що становив першооснову народних світоглядних уявлень, вірувань та повір'їв, він, власне, і започаткував міфологічний підхід, розвинутий, а деякою мірою і гіпертрофований наступними дослідниками.

Публікацій такого плану було багато. Виходили ж вони залежно

11

від їх ідейнотеоретичної спрямованості в різних періодичних виданнях: «Университетских известиях» (1861—1917), «Трудах Киевской духовной академии» (1860—1917), «Записках ЮгоЗападного отдела РГО» (1874—1875), «Чтениях в Историческом обществе Несторалетописца» (1879—1914), в «Киевской Старине» (1882—1906).

Вміщені в них статті, доповіді та реферати були передусім спрямовані на залучення якнайширшого регіонального матеріалу, просякнутого, однак, ідеєю опоетизування стародавніх слов'янських міфологічних та демонологічних уявлень. Такими були, наприклад, публікації П. С. Іващенка —«Мировоззрение южнорусского народа в его пословицах», П. П. Чубинського —«Понятия и представления южнорусского народа о светилах, выраженные в пословицах и поговорках», В. Ф. Міллера —«Великорусские былины и малорусские думы», I. В. Лучицького —«Сравнение малорусской и великорусской демонологии и колдовства с западноевропейскими». Певний вплив «міфологічної» школи відчувався в розвідках М. Задерацького, Ф. Терновського, А. Котляревського, Н. Петрова, А. Малинки, X. Яшуржинського, І. Беньківського і навіть такого відомого представника революційнодемократичного напряму, як П. С. Єфименко.

Дещо однобічне захоплення «міфологічною» концепцією в останню чверть XIX ст. втрачає своє значення. Серйозним фактором для цього стало, крім усього іншого, величезне накопичення фактичного матеріалу, що здійснювалося за спеціальними програмами: «Планом» Д. Журавського, програмою О. Кистяківського, комплексною «Програмою для этнографического описания губерний Киевского учебного округа» В. Дабіжі та О. Метлинського.

Користуючись ними, багато дослідників поїхали «у поле», для збирання етнографічного матеріалу. Дух збирацької роботи чудово відтворений в їхніх листах. О. АфанасьєвЧужбинський, наприклад, повідомляв, перебуваючи в експедиційній поїздці по Київщині, що він продовжує «етнографічні заняття... наскільки дозволяють засоби, збираючи всілякі повір'я, перекази й пісні про Купалу»; М. Маркевич, мандруючи по Лівобережній Україні, писав: «Я часто слухаю через річку... пісні... Так само зміг узнати я звичаї, сільський побут, перекази та повір'я малоросійські».

Різноплановий фактичний матеріал примушував дослідників відходити від усталеної схеми — штучної ув'язки вірувань та повір'їв з небесними явишами, а відтак — звужувати коло явищ, причетних до релігії. Поступово вірування відмежовувалися і від поетичної творчості. Проте методологічне розмежування в кінці XIX ст. було лише позначене; вагоме обгрунтування воно здобуло тільки тепер, хоча і не всіма визнане. На нашу думку, можна погодитись з позицією С. О. Токарева, який стверджує, що мотиви й сюжети казкового фольклору відрізняються від релігії передусім елементом віри. В казки народ не вірить, сприймаючи їх як художні твори,

11

в той час як релігія цілком побудована на вірі у надприродне, що сприймається за реальність. Отже, постулат прихильників «міфологічної» концепції про те, що казка є продуктом дегенерації релігійноміфологічного мотиву, є глибоко помилковим.

Вчені ж XIX ст. до цього висновку йшли поступово, переважно через спробу пояснити коріння міфологічних і демонологічних уявлень вірою людей в душу та духів, нарешті, через повне заперечення «міфологічної» концепції. Відхід від цієї концепції проявлявся Б умовах зміцнення позитивістського напряму в науці, в тому числі в рамках самої «міфологічної» школи.

Цілковите заперечення міфологічної основи народних вірувань і повір'їв найбільш виявилось у працях О. Веселовського, Л. Колмачевського і особливо Є. Анічкова. Соціальна природа їхніх поглядів це невіра в народ, в його культуру і, отже, в релігію. Вже сучасні критики «міфологічної» концепції доводили неправомірність таких поглядів, хоча вони й мали певне раціональне зерно. Дійсно ґрунтовний аналіз пантеону язичницьких та християнських богів східних слов'ян проведений лише в останні роки. Саме він дає нам право говорити про спадковість релігійних вірувань, про глибоке вкорінення в народних уявленнях стародавніх міфологічних та демонологічних культів.

Основним напрямом, яким ішов наприкінці XIX ст. розвиток поглядів на природу вірувань та повір'їв українців, був такий, що вбирав позитивні досягнення різних концепцій та методів: запозичення, позитивізму, анімістичних поглядів і того ж міфологізму. Щодо методів, то неподільне панування на той час здобув порівняльний метод.

Класичним втіленням всіх названих наукових поглядів є праці М. Ф. Сумцова, щоправда пізнього періоду. Зокрема, торкаючись проблеми походження вірувань та повір'їв, дослідник доводив еволюційність їх розвитку, застосувавши для цього метод «пережитків». Принципи цього методу були розроблені К. Д. Кавеліним ще 1848 року, але не знайшли визнання серед вітчизняних дослідників, повернувшись до них пізніше через працю англійського вченого Е. Тейлора «Первобытная культура» (1871 р.). Власне, Тейлор і ввів поняття «пережитки», під якими він розумів «обряди, звичаї, уявлення, котрі, будучи в силу звички перенесені з однієї стадії культури, якій вони були властиві, в іншу, більш пізню, залишаються живим свідченням або пам'яткою минулого».

М. Ф. Сумцов, як пізніше й інші дослідники, наприклад І. Я. Франко, під «пережитками» («переживаннями») розумів не марновірство, а «залишки давніх форм побуту й культури», які він і намагався реконструювати, виявивши їхнє первинне значення. Це дало змогу прояснити природу вірувань, повір'їв та обрядів та здійснити їх типологізацію. За Сумцовим, вона має такий вигляд: 1) вірування та повір'я, пов'язані з космогонічними уявленнями;

12

2) демонологічні уявлення; 3) вірування, пов'язані з людьми, наділеними надприродними властивостями; 4) вірування, пов'язані з померлими; 5) повір'я про тварин; 6) повір'я та обряди, пов'язані з рослинами; 7) вірування, пов'язані з речами реального світу; 8) магічні уявлення і обряди.

Представлена М. Ф. Сумцовим типологія народних вірувань і повір'їв була результатом величезної збирацької роботи, яку здійснили українські вчені та численні збирачіаматори. Вона дала поштовх подальшій систематизації і, отже, більш поглибленому розумінню природи й суті вірувань та повір'їв. Основу для їх систематизації закладали такі визначні дослідники, як П. П. Чубинський, І. В. Лучицький, М. П. Драгоманов, П. С. Іващенко, П. С. Єфименко, С. Н. Ісаєвич, П. В. Іванов, В. М. Гнатюк, В. М. Милорадович, І. Ф. Беньківський та багатр інших, котрі не обмежувалися суто збирацькою роботою, а створювали і теоретичні підвалини проблеми вірувань, що не втратили своєї наукової цінності і в наш час.

Показовими у цьому відношенні є розробки П. В. Іванова, наукове кредо якого яскраво висловлене у його листі до Сумцова: «...Збираючи народні перекази, я маю на увазі прояснити для себе і частково для інших спрямування народного мислення і показати, що народні марновірства та забобони є неминучий результат дії на народ керівних класів суспільства, що народне двовір'я є просто віра, котру ми самі наполегливо навіюємо йому і всіляко підтримуємо в ньому... Правда, і тепер для людини, знайомої з ЧетьїМінеями Дмитра Ростовського, обернення чортів в людей і навпаки не має нічого дивного, проте чи багато читали ЧетьїМінеї? Між тим в житіях святих є багато такого, що ми відносимо до народних забобонів і народної неосвіченості. Було б цікаво, коли б хтось із вчених зробив співставлення так званих народних забобонів з подібними фактами з життєписів святих. Я переконаний, що вийшло б щось повчальне для багатьох, хто звинувачує народ в марновірствах,можливо, винних довелося б шукати не в селянському середовищі».

Про необмежені духовні можливості народу писав і М. А. Маркевич: «Народ всюди народ, його висновки вірні й прості; він краще за всі характеристичні описи уявляє людей, вдачу й розум їх... влучним нарисом, двома словами, одним прислів'ям точно їх визначає. .Народ пам'ятає діяння своїх героїв, яким приписує подвиги легендарних діячів і чудодійні властивості».

Визначаючи елементи чудодійності в народних віруваннях та повір'ях, більшість українських народознавців доводили реалістичність їх основи, як правило, вільної від релігійної містики, але такої, що зберегла деякі міфологічні та демонологічні уявлення. «Легко переконатися в тому,писав П. В. Іванов,що народна пам'ять і дотепер міцно зберігає стародавні тлумачення про най таємніші речі. Воно й зрозуміло: народ був і є далеким від всіляких пізніших

13

мудрувань, поділяючи однорідні за суттю явища на можливі, прийняті нинішньою церквою. ' на відхилені нею. причетні до царини апокрифічних казань»;.

У цих словах проглядає цінна думка про те, що та типологія, до якої так довго йшли дослідники, вже давно існувала в «реальному житті», тобто у світі народних уявлень. До речі, вона була глибшою за суттю від тієї, що розробив, скажімо. Сумцов. оскільки враховувала два головних шари культури: суто народний і офіційно впроваджений, а у суто народному виділяла міфологічний і демонологічний Дослідники ж XIX ст. переважно обмежувалися розвідками у сфері демонології, майже не торкаючись міфологічних та світоглядних народних уявлень, саме в яких, власне, і криється природа духовності народу.

Не зипадково, що наступні праці українських дослідників були присвячені саме цим аспектам. Частково вони були реалізовані в розвідках українських народознавців кінця XIX початку XX ст.: Т. Рильського («К изучению украинского народного мировоззрения»), X. Ящуржинського («О превращениях в малорусских сказках»), П. Житецького («Малорусские вирши нравоучительного содержания»), I. Франка («К истории южнорусских апокрифических сказаний»), І. Беньківського («Смерть, погребение и загробная жизнь по понятиям и верованиям народа»).

Власне, наукові розробки цього періоду і явили собою той фонд знань про народні вірування, повір'я та уявлення, який став джерелом для розуміння процесу розвитку духовності народу і Б той же час основою для подальших досліджень. Грунтуючись на цьому фонді знань, сучасні вчені дійшли висновку, що народні світоглядні уявлення — це надзвичайно складне переплетіння архаїчних, переважно язичницьких, християнських та більш пізнього походження уявлень, в основі яких лежить не тільки віра у чудодійність, а й величезний міжпоколінний досвід людей.

Відповідно до такої концепції розроблена і структура народних вірувань та повір'їв, прийнята сучасною етнографічною наукою. Вона включає три основні типи вірувань та повір'їв, кожен з яких у свою чергу складається з підтипів.

Перший: вірування, пов'язані з істотами реального світу (чаклуни, відьми, знахарі, «божі люди»); вірування, пов'язані з мертвими; повір'я про тварин та рослини; вірування у природні явища; вірування та обряди, пов'язані з речами.

Другий: демонологічні уявлення (домашні духи, мавки, лісовики, злі духи); вища міфологія і культ святих.

Третій: магічні обряди (лікувальна магія, любовна магія, господарська магія, шкідлива магія); інші види магії.

Представлена типологія — своєрідний етап узагальнення всього накопиченого попередніми поколіннями вчених — може дати більш чіткі уявлення про народні вірування як одну з найважливіших

14

складових духовної культури будьякого етносу. Слід, проте, зазначити, що і ця типологія потребує подальшого вдосконалення й конкретизації, оскільки не враховує цілий ряд позицій і результатів новітніх досліджень. У ній відсутній, наприклад, такий важливий шар культури, як міфологія, досить невиразною є система прикмет. А без цього світоглядне сприймання людини є далеко не повним. Заповнити ці прогалини нагальне завдання народознавців.

*    *    *

Головна мета цієї збірки ввести сучасника у надзвичайно цікавий і дещо таємничий духовний світ наших предків. Причому книга побудована так, що читач матиме можливість прилучитись до світогляду різних поколінь: через ознайомлення із записами народознавців з уявленнями українського селянства XIX ст.; через авторський виклад та осмислення етнографічного матеріалу з рівнем тогочасної науки; нарешті, доданий до статей науковий коментар допоможе ознайомитися з сучасним баченням проблеми народних вірувань та повір'їв

Основу збірки становлять оригінальні матеріали (статті, доповіді, реферати, книги), що належать перу відомих українських етнографів кінця XIX — початку XX ст.— цієї без перебільшення класичної доби українського народознавства. Саме тоді завершувався тривалий процес накопичення емпіричного матеріалу, робилися перші спроби його узагальнення та систематизації, освоювався прогресивний метод порівняльного аналізу, формувалися різні наукові напрями та школи. Залучення до збірки як найбільш оригінальних і різнопланових праць, так і недостатньо відомих матеріалів, розпорошених по важкодоступних спеціальних виданнях та фондах,— це, на думку упорядників, допоможе відтворити дух наукового життя тих часів.

До розробки проблеми народних вірувань і повір'їв були причетні краші інтелектуальні сили України: етнографи, фольклористи, історики, письменники, численні народознавцізбирачі. Саме вони і уособлювали народознавчий потенціал України в період її певного національного піднесення, дещо схожого з нинішніми суспільними процесами. Спроба ж співставлення історично віддалених, але подібних за суттю етнонаціональних ситуацій завжди була привабливою для дослідників. Вона зрештою і визначила вибір тих авторів, які найгостріше відчували необхідність національного відродження України. Тадей Рильський, Микола Маркевич, Василь Милорадович, Петро Іванов, Володимир Гнатюк, Петро Єфименко, Іван Франко, Всеволод Дашкевич, Данило Щербаківський, Хрисанф Ящуржинський — ось те ядро української етнографічної класики, твори яких і склали зміст даної книги. :

Не можна сказати, що імена цих вчених широковідомі: біографії деяких із них, іноді досить трагічні, тут публікуються вперше. їхні

14

праці у свій час, як правило, друкувалися, але для сучасного читача цей доробок залишається важкодоступним. Причин тому багато. Передусім він за невеликим винятком становить окремі статті та доповіді, що друкувалися у різних виданнях та у різний час, причому ці видання зберігаються переважно в центральних наукових бібліотеках, а деякі з них у спеціальних фондах наукових установ.

Слід мати на увазі й те, що далеко не всі праці відомих народознавців побачили світ. Нерідко найзлободенніші з них не приймалися до друку; до речі, вони й тепер залишаються рукописами. Це особливо характерно для творчості П. Іванова, В. Милорадовича, М. Маркевича. Багато рукописних матеріалів українських класиків етнографії розпорошено по різних архівах.

Але куди важчими уявляються розшуки зниклих матеріалів, про існування яких свідчать листи їх авторів М. Маркевича, П. Іванова та ін. Недолічуємося ми й частини доробку І. Франка та В. Гнатюка. Деякі з їхніх праць потрапили за кордон, і на цій основі видаються збірки. Одну з таких праць, до речі, ми використовуємо в даному виданні.

Пошукова робота триває. І треба сподіватися, що перлини української народознавчої класики будуть відновлені та ще прислужаться справі духовного відродження нашого народу. То хай першим кроком у цьому напрямі буде видання збірки пам'яток лише невеликої частини української етнографічної спадщини.

Узвичаєно, що будьяка пам'ятка видається передусім мовою оригіналу. Не є винятком і вміщені тут праці: вони друкуються так, як колись побачили світ,переважно російською і частково українською мовами. Це пов'язано з відомою ситуацією, що склалася на Україні наприкінці XIX ст., коли вітчизняні вчені та письменники мали вкрай обмежені можливості друкуватися рідною мовою, а українському народові був присвоєний титул «малорусского» чи «малороссийского».

Етнографічним працям узагалі притаманне розмаїття лексики, підсилене до того ж соковитістю народної розмовної мови, численних її діалектів. Увесь цей колорит упорядники намагалися зберегти у найповнішому обсязі. Тому текстологічна обробка матеріалу була мінімальною і торкалася передусім авторського викладу, який за орфографією та пунктуацією по можливості наближений до сучасних норм (за винятком, мабуть, статті В.* Гнатюка, яка сильно позначена західноукраїнською специфікою). Щодо польових етнографічних записів дослідників, то вони, як і численні суто народні терміни та вислови, що ними рясніє авторська мова, майже не зазнали втручань, окрім виділення їх курсивом. З огляду на сучасного широкого читача зроблені також незначні купюри: в основному це стосується авторських приміток і посилань, що мають вузькоспеціальне значення. Примітки упорядників містять тлумачення застарі

15

лих понять, призабутих персоналій, етнографічних термінів тощо. Особливо зацікавлені читачі знайдуть у книзі відповідні списки літератури з проблеми. Поглибити читацьке сприйняття має і ілюстративний ряд видання.

Отже, пам'ятки української етнографічної спадщини тепер мають змогу наблизитись до нашого сучасника, на якого чекає незвичне й захоплююче читання. Адже він увійде до таємничого світу народної уяви, звідки є лише один вихід — через збагачення власної духовності.

А. П. ПОНОМАРЬОВ,

доктор історичних наук

К изучению уттсто наюдною мировоззрения

Мне хочется поделиться с читателями некоторыми наблюдениями и заметками, касающимися мировоззрения украинского народа. Не претендуя на систематический обзор народного мировоззрения, я ограничусь опытом приведения в некоторый порядок моих воспоминаний и наблюдений в этой области. Цитируя слышанные мною из народных уст рассказы, песни и т. п., я не буду особенно стесняться тем, помещены ли они в том или ином варианте в том или другом этнографическом сборнике, но, с другой стороны, я

15

желаю ограничиться виденным и слышанным мною, если же понадобится отступление от этого правила в интересах большей ясности мысли, то это отступление будет всегда отмечаемо указанием источника. Там, где мне кажется, что в народном мировоззрении последовали некоторые видоизменения за тридцатилетнее время моих наблюдений,— я постараюсь их отметить. Что при подобного рода исследовании я считаю для себя обязательным соблюдать елико возможно полную объективность, не умалчивать ничего сознательно из ведомого мне, не прикрашивать и не охуждать — считаю лишним прибавлять.

Я начну с понятий, связанных с религиозным мировоззрением. В э^ом отношении, как и во многих других, наша привычка к шаблонным обобщениям затрудняет научное объективное изучение. Мы слишком склонны воображать, что знание о принадлежности того или иного народа к тому или иному исповеданию, с одной стороны, и знакомство с главными принципами этого исповедания — с другой, исчерпывают данный вопрос. Тот поверхностный способ отношения к явлениям общественной жизни, к которому приучают нас наши школьные учебники истории, проникает нас обыкновенно глубже, чем мы предполагаем. Мы не без недоумения замечаем давний языческий склад жизни у народов, крещенных накануне, подобно тому, как мы не без труда представляем себе «легкомысленных французов» серьезно и настойчиво преданными интересам производства, науки и искусства, англичан, свершающих койкакие деяния без помощи машин, и т. п. Раз свершилось явление, которое мы называем эпохой, и раз нам дана общая характеристика этого явления — и мы уже склонны видеть в последующем периоде общественной жизни безусловное, всепоглощающее подчинение этой жизни данному направлению. Но действительная жизнь слагается более осложненно, менее прямолинейно, чем наши обобщения; те или иные отдельные понятия не поглощают никогда всецело общественной жизни, новые не искореняют сразу давних, взаимодействие их, а также влияние посторонних причин вызывают разные модификации, а потому неудивительно, что и в понятиях народной массы, связанных с религиозными мировоззрением, мы встречаем наслоение разных исторических периодов, переработанное и перерабатываемое под влиянием общего сложного течения общественной жизни, неудивительно, что в предании мы встречаем иногда отголоски давно минувшей прямой борьбы одного мировоззрения с другим, не говоря уже о неудобосвязываемых отдельных представлениях, истекающих часто из весьма неоднородных источников.

Я не раз слышал в Киевщине следующий довольно известный рассказ: «Був соби чоловик, що жыв у лиси и скакав з колоды на колоду, прыговоруючы: «Оце тоби, Боже, а це мени. Боже». Отак вин соби спасався, и такий вже спасенный був, що миг зверху по води

16

ходыты. Колы тим лисом йде чернець. Прыйшов вин до того чоловика та й пытаеться: «Що це ты, чоловиче добрый, робыш?»

«Спасаюся»,_каже. «То не так же треба спасаться.» И навчыв його

всих молытв як треба, сказано поцерковному. Радив еже той чоловик; годи еже скакать з колоды на колоду; молытъся еже так, як його научено. Колы забув вин Сшдно слово. Бижыть вин, доганяє ченця, щоб його навчыв того слови. Прыбигае до мора, аж бачыть — чернець вже поплыв куды йому треба. Той чоловик давай бигты по води; коли бачыть, вода йому ногы аж за кистки заимае. То вин вернувся и давай зное скакать з колоды на колоду та прыговарувать: «Оце тоби, Боже, а цемени. Боже», и став вин зное ходыты по води, як перше».

А вот другой рассказ, слышанный мною много лет тому назад в Киевском уезде в семье, обеспокоенной тем, что на принадлежащем ей поле в жите была закрутка1 *. Послали за дидом, который умеет подобающим образом вырывать закрутки, за горилкою для угощения дида, а пока шла беседа о зловредности закруток. Один из собеседников рассказал следующее: «Ото ще як Господь ходыв по свитах — бачыть вин: якась жинка закрутку закручує. «Ах ты,— каже,— злая, необачная, щоб же тоби це жыто не далось у руки». Ото та жинка ловытъ та ловыть жито, а воно все в рукы не дається. «Чекай же,— каже жинка,— колы так, то щоб ты не зайшов, куды тоби треба». Иде Господь, а ногы все на йидному мисци ступають. Ото вин позволыв тейи жинци закрутыть еже ту закрутку, а сам пишов, куды намирывся».

Здесь уже не только вопрос о том или ином значении данной формы религиозного поклонения, но о взаимном противодействии могущественных противоположных начал.

Предания вроде цитируемых крайне редки, я сомневаюсь в том, чтобы при самом тшательном их собирании можно было бы их ' собрать скольконибудь законченный цикл, и потому для данного исследования они представляли бы мало интереса, если бы они не свидетельствовали о сохранении в народном предании отголосков весьма отдаленной старины. В народной массе нет никакого сомнения в том, что она принадлежит всецело христианству, но тем не менее она сохраняет и предания, подобные цитируемым, и приписывает громадное значение так называемым сверхъестественным, силам, стоящим положительно вне христианского мировоззрения. Не говоря уже о значительной, довольно самостоятельной роли черта, о его местных добродушных видах вроде домовыкив и т. п., я хочу обратить внимание на усвоение значительной силы разным видам ведунов и ведуний, развенчанным, но тем не менее могущественным остаткам жрецов дохристианского культа.

* Тут і далі нумеровано примітки упорядників (див. розділ «Додатки»). Примітки авторів розташовані, як і в оригіналі, посторінково.— Прим. ред.

17

Кто из нас не слышал о людях, которые умеют замовлять кровь, зубы, выводить крыс из дома, переводить горобцив с проса данного хозяина на другое или же сеять просо та», чтобы гарантировать его от спыванья воробьев, о «прирожденных и наученных» ведьмах и их многочисленных проделках с коровами и т. п.? И ведьмы, впрочем, не только вред, но и пользу могут приносить владельцам коров; онито и умеют их лечить,— вот почему чрезвычайно щекотливый вопрос обращаться к сельской женщине за порадою по поводу болезни коровы, оттого и советы между хозяйками по этому вопросу ведутся всегда с значительною таинственностью. «Хто се тут наплутав про мою матир?»— говорил мне обиженно мой сосед, к матери которого я когдато в неведении данных тонкостей обратился за советом как к опытной хозяйке. Ведьмы же, как известно, могут заставлять и летать человека, и мне случалось слышать рассказы о летании по воле ведьмы от людей, которые утверждали это вполне убежденно, так как, по их словам, они сами летали таким образом. О способностях ведьмы обращаться по произволу в разных животных слышал, вероятно, всякий, и очень многие утверждают, что они видели подобные превращения. Это происходит обыкновенно таким образом, что рассказчик видел ночью нечто женоподобное вблизи какойнибудь повитки 2, это нечто потом исчезло, и он увидел собаку или свинью и т. д. Я помню разговор двух стариков, которые скептически относились ко многим бабськым забобонам, но по вопросу о ведьмах они не только признавали факт несомненным, но и рассказывали о виденных ими превращениях и т. п. Известно также, что если животное, в которое превратилась ведьма, избить или окалечить, то следы побоев или искалечения можно найти у женщины, чем и обнаруживается ее видьомство. Если ведьма — тип ведуна, главным образом приносящего вред, то другие ведуны преимущественно приносят пользу: таковы, например, все излечивающие замовлянием и т. п. Бывает так, что ктонибудь умеет замовлять одну какуюнибудь болезнь,— бывают и способные излечивать разные болезни. «Ничого вже моейи жинци не поможе, возыв вже я йийи и до планетныка 3— то вин глянув у таке виконце та сказав мени, що ничого з ней не буде». Впрочем, не только по «планетам» можно предугадывать шансы лечения; если вылить яйцо, служившее для выкачиванъя переляку (в случае болезни, приписываемой испугу, яйцом водят по телу больного, пришептывая подобающие слова), в воду, то оно будет образовывать фигуры, по которым глаз ведающий узнает, «чы йдеться на жывуще, чы на вмыруще» (в последнем случае виднеются кресты). При лечении употребляются разные средства: и зелья, и купанья, и скалыванье «щенят» во рту в случае водобоязни, и другие, но все они недействительны без соблюдения некоторой обрядности и подобающего приговариванья. Это и связывает народную медицину с ведунством. Но бывает и иного рода полезное ведунство. В Сквирском уезде мне рассказывали: «То

18

наши люде возылы колыеъ кулыки 4 до Кыева, ще як зализнои дорогы не було, и мий такы батько йиздыв з нымы. Прыйшлось им ночувать пид Фастовцем у коршми. А тут, сказано, всякий народ проиизжайе, то воны чергуються, глядять своих саней. А мороз великий; досадно стоять надвори. Ночував там старенький чолови

цок_не знаю вже, з якого села. Ото вин каже: «Не безпокойтесь,

люде добри, не буде в вас шкоды». Ото воны полягалы, спочылы трохы та й вставать раненько, щоб то еже йихать дальше, колы глянуть — стоить чоловик коло саней, на плечах кулык мукы, рукы прымерзлы, и ниг нияк не одирве од земли. Давай вин проситься в тогодида, то дид вже змилувався та одпустыв його». Слушая этот рассказ, я, признаюсь, не сразу понял, в чем сила, и предложил дватри вопроса в более реальном направлении, то предполагая, что дед сам стерег сани, то высказывая догадку, что он устроил нечто вроде капкана, но я скоро почувствовал, до какой степени мои вопросы не шли к делу и какое невыгодное понятие о моих познаниях составила себе аудитория, слушавшая данный рассказ. «Я знаю, що пани цьому не вирать,— говорил мне один знакомый в Сквирском уезде.— Воны не вирать и тому, що можна таке зробити, щоб чоловик полюбив яку дивчыну чи жинку. А хиба не зробляно так; чого ж бы вин йийи полюбив? Чи то ж в його жинкы нема, або знов вона така краса, чи що?» «Щось вин мени, проклятий, зробив,говорила дивчьша,що одколы його тут немайе, в мене й робота не спориться и до йижы не маю охоты». Данную дивчыну полюбил ктото опятьтаки потому, что у ее родителей «не дурно ж ночувала три ночи» бабаведунья. В песне дивчына оправдывается перед любящим ее парубком, что она не знает чаров:

Бодай ты так знав

3 синей до хаты,

От як я знаю

Чим чаруваты.

В мене чаронькы —

Чорни бривонькы,

В мене прынада—

Єама молода.

(Из песни, слышанной в Киевском и Сквирском уездах)

А всетаки «чорни бривоньки», несмотря на всю их соблазнительность, не всегда достаточны для того, чтобы заставить полюбить. Часто то дивчыни, то парубкови «щось зробляно». Неведомое «щось» наполняет вселенную; в одном случае — оно порождение ведающей силы, в иных оно является самостоятельно, как неопределенное существо. В нашем селе «в глиныську щось лякає», то опятьтаки «щось лякає» в том или ином доме и т.д.

Наши культурники и полукультурники, прислушиваясь к подобным рассказам, не находят в ответ на них ничего, кроме улыбки

18

высокомерного, а то и злостного презрения, несмотря на то, что и у них в мозгу, как в нашем сельском глыныську, «щось лякає».

Этот «переляк» чрезвычайно трудно «одмовлять»: под его влиянием все находящееся вне мира афоризмов, внушенных воспитателями, представляется пропастью бездонною, наполненною злыми духами и помышлениями. Зализна баба стережет огурцы и горох — внушают родители нашим сельским детям, но живая пытливость детского ума, возбуждаемая соблазнительным вкусом запрещенных плодов, побеждает страх перед «зализною бабою», стерегущей огурцы; зализна баба традиционных афоризмов оказывается весьма часто непобедимой.

Выходит довольно забавно: люди, мысль которых постоянно «щось лякає», никоим образом не могут уразумевать людей, которых тоже «щось лякає»; каждая из сторон претендует на монопольное право «ляканья» для своего нечто. Попробуем, однако, подражать нашим сельским детям (известно, «молоде — золоте») и разобраться несколько во вкусе плодов, произрастающих вне нивы нашего личного мышления.

Критерий, который употребляется обыкновенно при оценке народных понятий данной категории,— это степень их правдоподобности. Находя данные представления неправдоподобными, практические наши мыслители делают вывод о крайней непригодности мыслительных способностей людей, верующих в эти неправдоподобные вещи, а если вдобавок кемнибудь из них было преподнесено бесплодно афористическое отрицание того или иного народного понятия данной категории, то вывод этот еще обостряется и уснащается приятным сознанием личного монопольного владения «здравым смыслом».

Как ни неприятно мне расходиться с мышлением наших монополистов «здравого смысла», я осмеливаюсь значительно усомниться в пригодности критерия правдоподобности в тех широких размерах, которые ему отводятся в этих рассуждениях. Он предполагает какоето прирожденное интуитивное существование в нашей мысли знания возможного и невозможного в природе. Смею сомневаться в том, чтобы чьянибудь прирожденная интуиция указала на возможность мгновенной, так сказать, передачи нашей мысли на огромные расстояния при посредстве электричества, на возможность передачи какимто аппаратом звуков нашего голоса много лет спустя после произнесения их, на возможность получения из смеси двух тел определенных свойств нового, утратившего характерные свойства составных своих частей и приобревшего новые, отсутствовавшие в них, и т. д. А произрастание растения из семени и весь процесс оплодотворения, вращение Земли около Солнца, морские течения, превращение съедаемых нами веществ в нашу плоть и кровь, наследственность — одним словом, все явления органической и неорганической жизни — разве знание всего этого приобретается

19

путем интуиции? Употребляя последовательно слог так называемого «здравого смысла», следует назвать все эти явления неправдоподобными. Да, они неправдоподобны, они только действительны; степень правильности понятия об этой действительности зависит исключительно от степени пригодности метода ее изучения, уменья владеть им и размеров района наблюдений.

Степень пригодности того или иного обобщения явлений нисколько не зависит от того, каким образом оно действует на нашу впечатлительность, образовавшуюся под влиянием предыдущих наблюдений и обобщений, а исключительно от того, насколько оно согласуется с фактами, лежащими в его основании; само по себе, Гйг зісп ипа ап кісп, оно не носит никакой печати пригодности или неп ригодности.

С этой точки зрения народные обобщения, стремящиеся к истолкованию жизненных явлений, в сравнении с научными понятиями не отличаются от этих последних как род от рода, а представляют только отдельный вид того же рода: стремление уяснить себе так называемую причинную связь явлений; вся разница между ними состоит только в степени совершенства методических приемов, при помощи которых они добыты.

.Привычкой к данным методическим приемам и объясняется бесплодность партизанской войны, ведомой иногда культурниками с теми иль иными отдельными обобщениями народного мировоззрения непосредственно. Борьба обыкновенно ведется аргументами пресловутой правдоподобности, при чем забывается, что данные, на которые мы ссылаемся, представляются слушателям в такой же мере неправдоподобными, в какой аргументирующему понятия, с которыми он сражается. Мне случалось иногда пытаться дать на иные вопросы, возбужденные в разговоре крестьян, научный ответ. По вопросам, предлагаемым мне, или по уступчивому молчанию и дальнейшему ходу разговора я замечал, что объяснения мои кажутся моим слушателям настолько же неправдоподобными, насколько мне объяснение исхудания лошади тем, что домовык на ней ездит, или холерной эпидемии тем, что холера в образе женщины ходит из села в село, и т. п. Когдато зашла речь о холере; я старался рассказать о микроорганизмах, о зависимости податливости на заражение от условий климатических, обстановки, личных свойств организма и т. п. Меня слушали внимательно, и вслед за тем пошли дальше разговоры о том, как ходит холера, как она душит и т. д. Объясняя както при случае устройство фонографа, я чувствовал по общему тону дальнейших разговоров, вошедших в область так называемого чудесного, что фонограф в воображении большинства моих собеседников явился или чемто таким неправдоподобным, как для меня «видьомская» сила, или же обладающим сам «видьомскою» силою.

И это в порядке вещей. Для людей, не подготовленных к изучению явлений при помощи микроскопа, статистических таблиц

20

и т. д., результаты микроскопических исследований, медицинской статистики, акустики и т. д. должны казаться невероятными, и скептическое их отношение к ним скорее указывает на присутствие критических наклонностей ума, чем обратно.

Таким образом, те или иные объяснения явлений становятся удобоусваиваемыми или отрицаемыми в зависимости от методических привычек нашего мышления.

В сущности и методические приемы исследования в данном случае разнятся не по существу, а по степени их утонченности, вызывающей большую или меньшую чувствительность мыслительного аппарата на сходства и различия предметов наблюдения. Чем анализ тоньше, тем точнее выделяются группы аналогичных явлений, тем он грубее, тем больше смешения между отдельными группами, тем больше склонность переносить свойства, подмеченные в одной группе явлений, на другие, не заботясь особенно об установлении степени их сходства и различия, но в том или ином случае сведение отдельных явлений в группы на основании общности и свойств составляет основной прием всякого исследования. Чем уже круг наблюдений, чем меньше опытность наблюдателя, тем несовершеннее данная группировка и тем больше склонность переносить известные нам подробности исследованного типа явлений на все остальные, не заботясь особенно об установлении степени их сходства и различия.

Под влиянием этой примитивной техники исследования человек, обладающий малым запасом знаний, неизбежно склоняется к подведению всех явлений движения к наиболее известному ему типу — типу человеческих движений. Присутствие сознания и волевых ощущений, присущее значительной части человеческих движений, рассматривается как необходимое сопровождение всякого движения, и оттуда — неизбежный антропоморфизм 5 мировоззрения.

Под влиянием этого одушевляющего природу мировоззрения слагались, очевидно, понятия, приписывающие возможность воле человеческой, выраженной в форме заклинаний и т. п., влиять на явления внешнего мира: задерживать кровь, зубную боль, заставлять людей уноситься в воздух, переводить воробьев с одного места на другое, вложить в скрученные известным образом колосья зловредную силу и т. п. Под этим же влиянием труднообъяснимые или действующие поражающим образом на воображение явления приписываются действию человекоподобных, неизвестных естеств. Но если так, то цикл народных понятий, о котором здесь идет речь, не представится нам более как нечто произвольное, лишенное всякого разумного основания — напротив, мы увидим в нем результаты первобытных попыток исследовать связь явлений, т. е. стремление, различное по степени совершенства способов, но одинаковое по своей сущности с стремлением, лежащим в основе всех научных исследований.

21

Время зарождения этих понятий относится к далекому прошедшему, но они лишились бы жизнеспособности, если бы склонность к антропоморфическому мировоззрению исчезла бесследно и не питалась убожеством познаний, незнакомством с более тонкими методами исследования явлений.

Все языки с их безразличным перенесением слов, относящихся к жизни человеческой, на явления внешнего мира и обратно, все стремлен и я пара, химические сродства, течения и колебания мысли, тяготения партий и т. п.— живые признаки антропоморфических наклонностей человеческого ума, но освоенное с данным условным значением терминов ухо наше не поражается ими. Иначе с народною речью; вместо условных терминов мы встречаем в ней живые выражения, носящие очевидные следы данного мировоззрения: «Дарма, що тепер тепло — зима свого не подарує»; «Гарный овес, та чы залюбытъ вин нашу землю»; «Що цього дощу слида вже немає, земля дуже прагнюча»; «Всяка всячына любытъ выгоду, як чоловик, як скотына, як зерно» и т. п.

Занимаясь в сельской школе, я был поражен тою наклонностью к драматизированию, так сказать, явлений природы, которую я замечал в ответах учеников. Пар осадился в форме капель на окне, а на стене его не заметно, потому что он любит холодное; вода при кипячении выливается из полного горшка, потому что она хочет занять больше места; зимой у отворенных дверей хаты клубится туман потому, что внешний воздух хочет пробраться в хату, а хатний выйти и они встречаются там; маятник хочет колебаться постоянно, но воздух его не допускает, и т. д. Несомненно, трудность подобрать более соответствующие выражения играет тут некоторую роль, но я замечал вообще трудность вызвать стремление к подыскиванию слов более подходящих. Случалось и так, что на вопросы, которыми я хотел обратить внимание на несоответственность выражения, мне отвечали наивным их подтверждением. «Что же, эти два течения воздуха тактаки борются?» «Ну да, борются». «Пар тактаки и любит холодный топор?» «Разумеется, он любит холодное».

Нужно при этом заметить, что между детьми, посещающими сельскую школу, есть довольно взрослые, что они сравнительно с детьми других общественных групп довольно развиты, так как они более изведали, учавствуя в трудах по хозяйству и самостоятельно развлекаясь в свободное время, что уровень их развития не так значительно разнится от уровня развития старших, чему доказательством, между прочим, служит и то, что книги, охотно читаемые старшими школярами, охотно слушаются и их родителями и что обратно: книги, доставляющие удовольствие грамотным из взрослых, читаются охотно и старшими школьными детьми.

Вследствие этих соображений я и решился дополнить наблюде

2 11657

33

ния над мировоззрением взрослых сельчан наблюдениями над сельскими детьми.

Таким образом, отдельные понятия по мироведению в народной массе в том виде, в каком мы их встречаем, представляются мне как естественный продукт научного стремления к исследованию связи явлений и необходимой, при данной сумме материалов исследования, склонности к антропоморфизму. Вот почему я давно перестал поражаться странностью их, почему не сомневаюсь в способности к усвоению более точных приемов исследования со стороны людей, проявивших склонность к самостоятельному исследованию явлений в форме соответствующей наличности материала, но убежден в безусловной бесплодности непосредственной борьбы с отдельными суеверными понятиями. Только долгое и постепенное освоение с более совершенною техникою исследования может приносить серьезный результат в этом отношении; отдельные понятия находятся в связи с общим мировоззрением. Конечно, данное время не есть время активного, созидательного проявления этого мировоззрения, главные его законченные понятия относятся к незапамятной старине, но тем не менее и общие наклонности этого мировоззрения, и связанные с ним отдельные понятия до сих пор живы в народной массе, появляются даже и новые приращения к традиционному материалу (о телеграфе напр., я слышал: «Не буде вже добра, колы весь свит зализом переплутано», или в селах, далеких от мест распространения штундизма, образовалось поверие о вырастании рогов на головах штундистов); приращения эти свидетельствуют об общей живучести данного цикла понятий; они продукт умственной жизни народа и наличных средств исследования и способны уступить место новым только в той мере, в какой эти новые обнимут всю систему его мышления, подобно тому как старые листья на черном дубе осыпаются только по мере вскармливания его соками новых.

Тем не менее мне кажется, что несколько критическое отношение к данным понятиям начинает теперь чаше встречаться среди молодого поколения сельчан, чем прежде. То вы услышите насмешку над тем или иным забобоном, над тем или иным суеверным страхом («Не иды, дивко — вова злякайе»), то вам предложат серьезно скептический вопрос о силе заклинания, замовляння и т. п. Значительно более охотное, чем прежде, обращение к совету доктора, если только для этого представится не особенно дорогая возможность, указывает также на ослабление веры в выкачуванья переляку, одмовлянъя прыстриту и т. д. Сюда же будет относиться и некоторое более свободное обращение с повязкой замужней женщины, хотя оно не везде проявляется с одинаковой силой и в одной форме; в данном отношении я имею в виду северовосточную часть Сквирского уезда (Киевская губерния). Дело в том, что замужней женщине не подобает свитыть волосьям. Я помню случай, когда семилетний мальчик, играя, сбросил очипок замужней женщины

22

в обществе. Женщина расплакалась от огорчения, что он заставил ее честную женщину, «свитыть волосьям». Я помню, как напрасны были когдато мои заботы утишить гнев одной женщины на другую ввиду главным образом того, что эта последняя ее розчипчыпа °. В цикле песен, насмехающихся над разнузданностью жены и покорностью по отношению к ней мужа, есть такая:

Ой, пыла, пыла, чипця згубыла, Прыйшла додому, ще й мужа была. Ой, была, была, выгнала з хаты: Ой, иды, мужу, чипця шукаты. Прыйшов до корчмы: добрыдень, людеї Прызнайтесь мени, перейма буде, Перейма буде кварта горилкы. Хто найде чипця моей жинкы, Кварта горилкы, ще й мирка проса, Бо моя жинка простоволоса. (Романовна Сквирского уезда)

Насмешка над заботливостью мужа тем язвительнее, что жена его своим поведением по отношению к нему и по отношению ко всем понятиям приличия честной женщины этого не заслуживает («Пыла, чипця згубыла и мужа была»).

Да, но эти понятия видоизменяются. Я помню время, когда замужняя женщина в нашей местности повязывала платок та верх очипка так, что никоим образом не можно было увидеть волосок, помню и то, что маленький клочок волос, выглядывавший изпод очипка и как будто нечаянно забытый, был рассматриваем как признак беззастенчивого кокетства; далее я наблюдал постепенное удаление повязки назад; в данный момент у нас она кончается более или менее на половине верхней части головы.

Целый ряд традиционных, исключительно народных праздников: Навський велыкдень 1, Переплавна середа 8, Девятый четвер соблюдаются что дальше, то с меньшею точностью. Это крснулось и обычного продолжения праздников христианских. В прежнее время с 25 декабря по 1 января никто не работал, теперь работают с 28 декабря; на Великоднії святки 9 до Провид никто не работал, теперь работают начиная со среды.

Прямого, систематического воздействия на все эти понятия нельзя, кажется, доискаться, но косвенно видоизмененный строй жизни вызывает новые течения мысли в самой народной среде. Свобода труда и большее разнообразие экономических отношений, связанное с нею, участие в самоуправлении и связанное с ним возрастание доверия к личному суждению, более частое соприкосновение общественное с людьми иных общественных групп, с пидупавшими панками и пидпанками и с выбивающимися на поверхность полупанками, дерыхвостами, более смелое обращение с культурными людьми, передвижение из городов в села и обратно, облегченное железными дорогами, пребывание в разных краях солдат из мест

2

23

ных жителей и учащенный прилив и отлив их — все это и, вероятно, многое другое, здесь упущенное, способствует расширению кругозора, возрастанию доверия к своему суждению и действует эмансипирующим образом по отношению к традиционной мудрости не чрез непосредственное насаждение тех или иных идей, а косвенно, вызывая самодеятельность мысли в народной среде. В таком виде представляется мне в общих чертах характер отношения современной народной мысли к остаткам древнеязыческой религии. Употребляя, впрочем, по принятому обычаю, это слово, не нужно забывать, что здесь мы имеем дело не с настоящею религиею в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать под влиянием религии откровенной, что она не только не откровенна, как христианская, но даже и не принесена готовою более развитым племенем менее развитому, как в Индии или Египте, что, значит, она не только по своему содержанию, но и по способу зарождения и проникновения в умы отдельных лиц бесконечно разнится.

Религия эта вырабатывалась на месте под влиянием тех общих наклонностей мировоззрения, которые и до настоящего времени не вполне лишены жизненной силы, а потому и отдельные ее понятия являлись как продукт мысли, работающей примитивнонаучным образом. Под влиянием этой генезы жрецы этой религии — ведуны, знахари — только люди более знающие по некоторым специальным вопросам; иной санкции, кроме спроса на это знание, они, вероятно, никогда не имели в глазах народа или. по крайней мере, современные их остатки пользуются в глазах народа некоторым авторитетом только в указанном смысле и границах.

Правда, формулы, к которым приводили данные исследования связи явлений, благоприятствовали эксплуатационным стремлениям прозорливых ведунов, и потому насаждение верований, рассчитанных на невежество окружающей среды с корыстною целью, встречалось, вероятно, с их стороны; быть может, что такого рода соображения действуют у иных из современных знахарей, но этого в большинстве случаев нельзя утверждать. Они вообше наивно веруют в силу своих заклинаний, замовляний и т. п. Посмотрите, как наивнодобродушно добрая женщина делает диагноз недуга и, определив, что это пидвий, переляк или прыстрит ", предлагает соответственные лики. Я помню, как одна добрая старуха, замечая мое нездоровье, определила, что это прыстрит, и как наивнонастойчиво советовала мне взяться за одвирок 1 и трейчы плюнуть назад; я помню приятельские предложения нескольких лиц замовить мне зубную боль; меня поражала настойчивость предложений, несмотря на мотивированную решительность отказа; я узнал даже, что одна добродушная женщина из сострадания замовыла мою зубную боль до мисяця; я помню, как спокойноуверенно во время зимнего ночного путешествия в лесу мой возница заявил, что раз я еду с ним, никакой опасности от волков нельзя предполагать, так как он

24

знает такую молитву, которая нас сделает безусловно недоступными для волков.

Мне кажется, что в огромном большинстве случаев наши народные ведающие действуют так же наивно, что, конечно, не исключает возможности сознательной эксплуатационной деятельности со стороны некоторых из них, но это исключение, а не правило. Они не особенные какиенибудь люди, они просто коечто знают и считают своею обязанностью помочь в беде добрым людям. Сознание возрастающего достоинства ввиду пользы, приносимой ими — главный, кажется, двигатель в предложении услуг, а если, кроме щирого спасыби, перепаде кусок сала, мыска пшонця или чарочка тиеи, то нельзя же гордувать дякою добрых людей.

Вышеизложенные общие соображения о данном цикле верований подтверждаются, мне кажется, и особым характером критического отношения к тому или иному из них, раз такое критическое отношение проявляется. Я говорил о том, как твердо, убежденно они принимаются огромным большинством народа, тем не менее заявление сомнений по данным вопросам не скандализирует верующих, несмотря на то, что в огромном большинстве случаев они остаются упорно при своих верованиях. Сомнение в данном случае представляется им недостатком знания или легкомысленным выводом, но во всяком случае безобидным движением мысли. Этим же характером простого, научного, так сказать, отношения к данным понятиям объясняется, мне кажется, и та простота и радикальность вопросов, которые вам иногда предлагают сомневающиеся в том или ином положении данного цикла понятий. Можно их знать или не знать, верить в них или не верить; это может определять вашу степень познаний, вашу большую или меньшую умелость оценить по достоинству сообщаемые вам знания, но не влияет на определение вашей морали. С этим связывается и то, что. помимо существования зачатков критического отношения к данным понятиям, крайне редки, если не вполне отсутствуют, насмешливые рассказы и песни о данных верованиях и ведунах. Я по крайней мере таких песен или рассказов никогда, насколько помню, не слышал. Насмешка представляет мало соблазна там, где можно прямо отнестись к вопросу без всяких стеснений.

Перейду теперь к сообщению некоторых данных относительно того, в каком виде усвоилось большинством нашего сельского населения христианское учение, как оно относится к религиозному культу и к его представителям.

С догматикой вообще народ мало знаком. Бог, как создатель и держитель всего мира, насадитель добра и каратель зла, составляет основное понятие его христианскорелигиозных верований; Св. Духа упоминает народ только в заученных наизусть молитвах, под словом Бог он подразумевает всегда БогаОтца; Иисус Христос известен народу не менее БогаОтца, как учитель христианской

24

религии, распятый за нее и за людей на кресте; к нему же обращается народ по преимуществу с некоторыми просьбами, обращенными к благости Господней. «Дав бы то Сын Г ос под ний», чтобы прошел дождик, чтобы хлеб зародил в этом году и т. п. '"'

О создании мира и происхождении злого духа я слышал когдато следующий своеобразный рассказ. Рассказчик, дид Жук, был родом из Обухова (Киевского уезда); во время моего знакомства с ним он жил в д. Маковищах (Киевского уезда). Дид был вообще молчалив и только иногда, выпив чарку, делался разговорчивее. В таком несколько возбужденном виде он рассказывал мне, как он в детстве своем видел запорожцев; в таком же состоянии он охотно рассказывал божественне. Дид рассказывал о создании мира, приближаясь вначале довольно к библейскому рассказу и вызывая общее удивление своей эрудицией, далее — уклоняясь от него уже более резко, он рассказал, как Бог создал чорта. Чорт был один, и ему было досадно оставаться без прислуги. «Ото вин иде до Бога та просыть, щоб Бог дав йому слугы. То Бог сказав: «Иды та махны рукою, то й матимеш слугы». Чорт махнув рукою, та й явылысь у нього слугы. Але чорт — сказано — ненасытный, давай махать та махать рукамы. Ото з того ти маленьки чортыкы, розвелась их велыка сыла. Тоди Бог склыкайе усих ангелив, архангелив, херувымив та й каже: «А що ж вы, хлопцичорноморци, пиднимитъ мий престол повыще усих тих вражесъкых сыл». Так воны и зробылы». Верование в загробную жизнь всеобще; соображение о том, «як то буде на тим свити», высказывается очень часто. По вопросу о загробной жизни вы часто услышите фразу: «А, Бог його знаііе; нихто з того свита не вертався».

На некоторую своеобразность во взгляде на святых угодников указывает часто повторяемая фраза, имеющая в виду рекомендовать празднование меньших церковных праздников: «Часом малый святый и за великого накарайе».

Значение церковных обрядов мало известно народу, но он очень дорожит ими, хотя иногда и истолковывает их своеобразно. На вопрос: почему ты называешься христианином? — начинающий школяр со слов родителей всегда ответит: потому, что я крещусь. Христиане, не употребляющие крестного знамени, для народа вообще непонятны, потому он и не признает, напр., штундистов 14 христианами. На их принцип не употреблять крестного знамения смотрят обыкновенно не как на известное религиозное учение, а несколько таинственно. Дело в том, что злий боится креста. Несмотря на эти и им подобные значительные неточности уразумевания христианской догматики, общий дух христианского учения довольно понятен народу, хотя и это понимание выражается иногда в своеобразных несколько формах.

В д Маковищах Сквирского уезда я знал когдато Йосипа Пысьменного. Это был около тридцати лет тому назад единственный

25

грамотный человек в селе. Иосип мало читал, но — что было крайней редкостью между современными ему сельскими грамотеями — читал сознательно. В одно из моих посещений Иосип оживился более обыкновенного, достал с полыци Евангелие и свои рассуждения подкреплял чтением текстов. В его мыслящую голову глубоко запала простонародная обстановка рождения и жизни Иисуса, ему казалось, что эти обстоятельства преднамеренно игнорируют в угоду панам (то было еще крепостное время). Доказательство этого он видел в обыкновенном способе изображения Матери Божией: «Матир Божу малюють завше паньею, а вона була проста людына. Йийи б треба малювать у сирий свыти, а то в мищансъкому сыньому жупани» 13.

Евангельская притча о Лазаре перешла в малорусскую народную песенность. Песня эта, или правильнее может быть, дума (по своему складу она вполне напоминает исторические малорусские думы), как известно, очень популярна. Всякий лирник знает ее непременно; простонародные слушатели слушают с сосредоточенным вниманием и волнением речитатив лирника, аккомпанируемый жалибными звуками лиры, повествующий об унижении убогого брата богатым, который «брата свого Лазара за брата не мае», об утешении обиженного в загробной жизни «в чести та в хвали».

К числу очень распространенных лирницких набожных песен принадлежит и песня о правде, но лирники стесняются обыкновенно петь ее перед панами или же поют со значительными сокращениями. Я слышал ее, между прочим, когдато в Фастове (Киевской губернии) во время ярмарки. Народ столпился около лирника, певшего о том, как теперь нет на свете правды, как ее топчут под ногами в то время, когда «тая неправда пье выно з панамы», о том, как напрасно бывает отстаивать правду в борьбе с более сильным: «На суд из ным статы — правды не зыськаты, тилько срибломзлотом панив насыщиты». Одним словом, неправда «увесь свит зажерла» — надежда только на Бога. «Бо сам Господь правда», он вселит правду, накажет неправду и «смырыть гордыню». Среди ярмарочного шума и гама группа, окружавшая лирника, отрешилась временно от всех забот ярмарочного дня; виднелись только сосредоточенные лица, слышались от времени до времени фразы, подтверждавшие правдивость слов песни, слезы навертывались иному на глаза, медные гроши подносились отовсюду певцу правды, иной приносил стакан квасу оросить «смажные уста чоловика Божого». (Один из хороших вариантов песни о правде помещен в «Записках о Южной Руси» Кулиша.)

Противопоставление Божией правды людскому гордуванью — живая тема для мысли народной. Я ехал когдато из Киева. В вагоне 3го класса ехали две киевские прачки, одетые, впрочем, барышнями, несколько крестьян, евреев и вообще разнородная публика. Вагон был для курящих. Один из крестьян закурил люльку,

26

став, впрочем, у отворенного окна так, чтобы дым его люльки улетал в окно. Барышнипрачки раздраженно настаивали на том, чтобы он вышел на платформу, и когда курець объяснял, что дым его трубки не входит в вагон, и вообще не уступал, то послышались презрительные с их стороны отзывы о мужиках. «То Иисус Христос, Сын Божий,— ответил мужик,— страдав за нас всих, за простых и благородных, за убогих и богатых, а тут... трошки того благородья, а бач, як гордує».

Что касается форм религиозного поклонения, то они соблюдаются вообще тщательно, хотя обыкновенно с весьма незначительным пониманием их значения или даже вовсе без всякого иного понимания, кроме того, что так нужно делать набожному человеку. И здесь тоже есть своеобразные понятия. Так, напр., соблюдая праздничный отдых, безусловно нельзя производить некоторых работ, в то время как за другие Бог простыть. Во все вообще воскресения и праздники нельзя резать (кроме съестного): ни тесать дерева, ни косить, ни жать и ничего тому подобного. Но можно, в случае экстренной надобности, «в гаряче время», возить снопы, гресть сено, складывать копны и т. п. Есть церковные и народнообычные праздники, в которые можно самому, но худобою гришно робыты».

Обыденные молитвы тоже значительно разнятся от молитв, употребляемых в церкви. Новичокшколяр на вопрос: умеет ли он молитвы? — отвечает обыкновенно: «Як то? Богу? Авжеж, домашнього Богу вмию». («Богу» — значит молитвы). Мужчины особенно из более молодого поколения, довольно часто знают «церковного Богу», хотя это далеко не общее правило, женщины же почти без исключения знают только домашнего. Эти домашние молитвы часто значительно разнятся в отдельных семьях одного и того же села, а то бывает и так, что хлопци молятся поцерковному (т. е. думают, что они так молятся), а дивчата подомашнему. В иных домашних молитвах Сквирского уезда видны сильные следы унии. Вот примеры из одного «домашнього Богу». В утренних молитвах повторяется десять заповедей в таком виде: «Есть Божих десять заповедень: перша: не мое; друга: не беры надаремне Мъя Его; третя: святкуй недилю святу; четверта: шануй отця и матир и всих старшых, будеш довго лит жыть на земли; пята: не убый; шоста: не чужелож; сьома: не украдь; восьма: не будь свидком фалыиывым протыв ближнього свойого; девята: не пожадай; десята: не жоднои речы, ни вола, ни осла, ни слуги, ни служевныци». Перечень Св. Таинств встречается в таком виде: «Сим сакраментив: первое: хрещение; друге: мыропомазание; третье: евхарыстия; четверте: покута; пяте: маслосвятие; шосте: капланство; сьоме: малжинство» |и. А вот перечень смертных грехов: «Сим грихив моих головных: пыха, лакомство, нечыстота, гнив, заздрость, обжерство, линывство до хвалы до Божои». В том же «домашнем Богу» встречается следующее: «На сынъому мори, на билому камени там цер

26

ковця стояла; в тий церковци престолы стоялы, на тих престолах Иисус Хрыстос седив, очыци склепыв, ручыци скрыжував, на билый каминь кровци пускав. Прыйшов до його святый Петро и Павло, плачутърыдаютъ, на крыжы впадають. «Святый Петре и Павле, не плач, не рыдай, на крыжы не впадай, визьмы в праву руку хрест, в ливу кадылъныцю, пийды по всьому свиту, закажы всьому свиту — старому и малому: хто цейи молытвы вмиє, нехай молыть, не забуває в четвер по вечери, в пятинку до утрени, в недилю святу до службы Божои, то не буде його ни туча, ни грим побывать, буде од Бога ласку мать; як буде помирать, будуть його грихы одпадать, як на мори писок, на дереви лысток». Некоторые непонятные для молящегося слова в перечне, напр., Св. Таинств и т. д., не озабочивают особенно его. Молитва творится как нечто обязательное для набожного человека, с значительною даже торжественностью в позе, в выражении лица и в общем чувстве свершения важной обязанности, особенно в праздничные дни, когда заботы по хозяйству не отвлекают мысли и не вызывают переплетения слов молитвы словами, обращенными к домашним, и восклицаниями к животным, но молящийся вовсе не задается мыслью углубления в смысл произносимых слов. Это не мешает тому, что данным актом вызывается некоторое торжественное, молитвенное, так сказать, психическое настроение. Кто видел крестьянскую семью в билых сорочках, в праздничной одежде, заседающую за стол в большие праздники и свершающую молитву перед трапезой, кто прислушался к торжественной интонации слов, произносимых хозяином при первой чарке, кто призадумался над тем, какое громадное значение для изнуряемого постоянным физическим трудом при незатейливой, а то и скудной пище, составляет праздничный отдых и обыкновенное обилие и разнообразие праздничных яств и пития, тот уразумеет то множество разных побуждений, из которых слагается чувство набожноторжественное, вызываемое празднованием Риздвяных или Велыкодних святок 1 , и для того станет понятно общее торжественное настроение молящегося простолюдина, невзирая на слабое его понимание слов молитвы. То же общее настроение набожности присуще ему и в церкви, несмотря на слабое его понимание слышанных слов и символического значения обрядов. Крестьянин наш податлив на поэзию внешнего культа. Обширное, самое изящное в селе здание, множество икон, свечей, празднично одетый народ, дым кадил — все это вместе взятое производит поэтическиторжественное впечатление.

Набожный в общем смысле склонности к поэтическиторжественному религиозному настроению, но плохой богослов — народ не особенно точно различает значение тех или иных отдельных обрядов; местные народные обычаи сливаются для него в одно целое с обрядами церковными. Святытъ паскы на 1й день Пасхи так же важно, как и дочытаться до Хрыста; кутья 18 накануне Рождества,

27

снопок на покути 19, колядки 211— такие же необходимые принадлежности рождественских праздников, как и церковное богослужение, и т. д. Насколько важен в глазах народа свадебный обряд, видно из следующего. Иногда бывает так, что молодые венчаются, желая скрепить взаимное обещание, но наближается пост или же у родителей молодых нет заготовленных средств для того, чтобы устроить весилья, хотя бы «не так, як у людей, то хоч так, як коло людей». В таком случае после венчания молода не покрывает головы, ходит в стричках подивоцьки; молодой ходит к ней, как парубком ходил к своей нареченной, но супружеское сожительство не допускается.

Это взаимное проникновение понятий христианскорелигиозных и самостоятельных народных понятий, интересов и жизненной обстановки сказывается, между прочим, в целом цикле колядок, приуроченных к рождественскому празднику и не имеющих никаких следов христианства. В сборнике исторических песен, изданном Антоновичем и Драгомановым, собрано множество колядок и щедривок21, составляющих исторические песни княжеского периода. Есть много поздравительных колядок, которые, не примыкая собственно к этому историческому циклу, родственны с ним по отсутствию следов христианства; к ним относится, между прочим, одна в высокой степени поэтическая колядка, слышанная мною в Киевском уезде, в честь дивчыны в семье поздравляемого, где говорится, как «хвалылася береза своими витамы перед дубами, хвалылася дивка Марийка своимы косамы перед парубками». А вот колядка, слышанная мною в Романовке и Кошляках (Сквирского уезда), в которой старинное, дохристианское мировоззрение выступает со всей рельефностью.

Та не гнивайся, пане господару, ой, дай, Боже!

Мы твого двора не мынайемо.

Мы твого двора не мынайемо,

Мы твий двир звелычайемо.

Вставай з постели, очыняй дверы,

Застеляй столы все тисовыйи,

Клады калачы з яройи пшеныци:

Прыбуде до тебе а тройе гостей,

А тройе гостей, тройе радостей.

Що першый гостю — ясен мисяцю,

А другый гостю — дрибен дощыку,

А третий гостю — яснейе сонечко.

Чым ся похвалыш, ясен мисяцю?

— Ой, як я зійду рано звечора, Возрадуйеться ввесь звир у ноли. Весь звир у поли, гисть у дорози. Чым ся похвалыш, дрибен дощыку?

— Ой, як я зийду трейчы у маю, Возрадуйеться жыто, пшеныця, Жыто, пшеныця, всякая пашныця. Чым ся похвалыш, яснейе сонечко?

— Ой, як я зійду рано в недилю,

28

Возрадуйеться весь мыр хрещеный, Весь мыр хрещеный, диткы маленьки, Диткы маленькы, бабкы стареньки. Ой, дай, Боже!

В таком виде в общих чертах уживаются в жизни народа его самостоятельные помыслы, потребности и обряды с понятиями и обрядами религиознохристианскими; мы видели, что это не мешает ему верно уразумевать основную мысль христианского учения.

От старосветского причетника я слышал когдато в Киевщине следующую песнь:

Сиде Адам прямо рая

И наготу свою покрываше, рыдая.

А ты, Ево, не смутыся

Та до мене прыгорныся, Прошу я тебе! Господь к нему глаголаше: Де ты, Адаме, жывешы?

Осьде в кутку, ох, мий смутку,

Из Евою молодою Тишу биду свою. Господь к нему глас даде: Иды з раю, Адаме.

А бач, Ево, смутна бабо,

Було жыты, не гришыты. Выбачаймо! Лучше було в раю жыты, Сладки яблокы в снедь имиты;

Тепер треба працювати,

Щоб кавалок хлиба маты До самой смерты. Що ж мы майемо дияты? Чым мы будемо сняты?

И копати я ие вмию,

И не знаю, чым посию, Бо не маю чого. А Господь и к ным рече: В поти лыця хлиб снисте,

Возьмы заступ та нагныся,

Копай землю, потрудыся — Щось тоби Бог уродыть.

Встречаются, впрочем, и в народной среде в тесном смысле слова разговоры в вышеуказанном тоне — то о том, не забыл ли Господь нашу землю, не посылая ей дождя, то о святых, которые «десь загуляли», не обращая внимания на просьбы людские, и т. п. В веселом тоже тоне рассказывается о человеке, который удивлялся: «Що це такеє? Коли не прийду до церкви, то все паски святять». Раз отец поучал новобрачного сына о том, что муж должен жить в полном согласии с женою. Отец был несколько ознакомлен с священною историею: «То бачыш, як Адам спав, Бог выняв у нього ребро и создав Еву». «Бо спав»,— отозвался ктото из компании, вызывая этим всеобщее веселие. «А то, кажете, якби не спав, то й

29

не подався б»,— продолжал хозяин в том же тоне. Встречаются и сказки в этом шутливом тоне, как, напр., сказка «Москаль и Смерть», записанная г. Ильницким в Васильковском уезде (Киевской губернии) и помещенная в сборнике народных южнорусских сказок. В сказке этой москаль берется стоять у Бога на часах вместо смерти и переменяет по своему усмотрению поручения, даваемые Богом смерти, скучает в раю, так как там нет ни вояки, ни трубки, устраивается более удобно в аду, находя там искомое.

Но нужно быть слишком мало знакомым с народною жизнию для того, чтобы на основании подобных юмористических разговоров, песен, сказок и т. п. выводить заключение об общем легкомысленном отношении народа к религии. Я уже указал выше на то, что несмотря на значительное невежество в вопросах богословских, народ серьезно уразумевает общие положения христианской этики и что с искреннею поэтичной торжественностью относится он к внешнему религиозному культу. Согласовать это наружное противоречие нетрудно.

Преобладание юмора составляет характеристическую черту мужских разговоров о всяких предметах — во время ли отдыха среди работы на поле или в клуне22, в беседе ли на селе под корчмой, во время ли праздничных собеседований за столом, пока чарка не особенно подогреет собеседников и не приведет их к более чувствительному и песенному настроению; даже во время возбужденных собеседований об общественных потребностях и нуждах удачное юмористическое слово никогда не остается без отголоска. В этом отношении Гоголь, Котляревский, Квитка в некоторых своих произведениях верные представители в письменном слове наклонностей народного малорусского мышления. При данной силе этой наклонности понятна непреодолимость соблазна, представляемого юмористическим отношением к какому бы то ни было предмету. Наклонность эта, конечно, далеко не исключает ни сердечной теплоты, ни глубины чувства — достаточно вспомнить народную малорусскую песенность и верного, блестящего ее продолжателя в письменной форме — Шевченка.

Юмор составляет часто внешнюю, будничную оболочку сосредоточенного чувства, избегающего обнажения [...]

Этими общими свойствами народного малорусского характера и объясняются данные экскурсии в область юмора при общей серьезности религиозного чувства.

Всем известна общая заботливость народа о благолепии своей церкви; я знаю случаи, когда удовлетворение весьма настоятельных экономических потребностей громады было отлагаемо в интересах украшения сельской церкви, когда самообложение для этой цели было постановляемо в трудный, неурожайный год. Благолепие своего храма составляет предмет гордости селянина. Освящение новой

29

церкви — торжественный день в жизни села; окончание крупной ремонтировки вызывает громадный наплыв народа в церковь.

Но само благолепие храма не исчерпывает спроса на религиознопоэтические впечатления; зависимая от личных свойств священника степень изящества в богослужении представляет живой интерес для народа. При суждении о том или ином священнике вопрос о том, «чы вин гарно правыть», всегда имеет большое значение. Голос, жесты, интонация — все это весьма существенно при данной оценке. В одном селе я помню случай, когда было предположение о назначении приходским священником батюшки, не одаренного хорошим голосом и вообще не умеющего «гарно правыть». Несмотря на капитальность вопроса о вознаграждении за требы и на некоторые данные, указывавшие на умеренность в этом отношении, прихожане были крайне смущены этим предположением.

Проповедью вообще мало интересуется народ. Вращаясь в отвлеченных, мало доступных народному пониманию сферах, произносимая притом на литературном языке слогом малопонятным, проповедь вообще мало действует на слушателей. Мне ни разу не пришлось слышать рассуждений о священнике, в которых бы обращено было внимание на его проповеднический дар слова. Я знал одного священника, весьма дорожившего своей проповеднической деятельностью. «Плетинку плете»,— говорили его прихожане. Один священник говорил мне, что он вместо проповеди имеет обыкновение читать жития святых и что прихожане интересуются этим. Я не имел случая говорить с его прихожанами на эту тему, но мне это кажется очень вероятным. Живая, проникнутая глубоким убеждением жизнь всегда говорит незачерствевшему сердцу. Я знал когдато старика дзвонаря при одной из малых киевских церквей. Старик и по языку, и по общему складу мысли близко примыкал к народной малорусской массе, хотя горизонт его был несколько шире горизонта селянина. Он был при том живописец: писал иконы, а также известное изображение запорожца с виршами: «Хоч на мене дывышся, та ба не вгадийеш» и пр. (Один из хороших вариантов этих виршей помешен в «Записках о Южной Руси» Кулиша.) Старик любил иногда побеседовать о казацкой старине, но самой любимой темой его разговоров были рассуждения о житиях святых угодников. Во время моего знакомства с ним он уже чуть ли не в сотый раз прочитывал ЧетииМинеи и находил в этом чтении высокое удовольствие. Глубокая убежденность, готовность на великие жертвы святых угодников вызывала в нем неподдельное сочувствие, высказываемое с трогательною простотой. Несмотря на его глубокую и довольно культивированную религиозность, он никогда не обращался к отвлеченному догматизированию. Мне кажется, что он был в этом отношении хорошим представителем народного типа, его впечатлительности к поэтическим образам религиозной жизни и

30

малой склонности к абстракции. Этим и объясняется, мне кажется, безразличное вообще отношение сельского люда к проповеди.

Это, конечно, не значит, чтобы живое слово священника было наперед обречено на бесплодность. Я знаю такой случай. В селе был крестьянин, немилосердно и грубо обижавший матьстаруху. Однажды старуха захворала чуть ли не вследствие побоев, нанесенных ей сыном. Священника призвали исповедовать старуху. Исполнив эту обязанность, священник старался обратить внимание сына на бесчеловечность его обращения с матерью; он настаивал на том, что нравственные страдания матери облегчатся, если сын, по народному обычаю, упадет ей в ноги и попросит извинения. Сын слушал нравоучения. «Не пийду»,— прибавил он решительно. Тогда священник упал перед упорным сыном на колени, прося его во имя спокойствия его и матери исполнить просьбу. Мужик расплакался, попросил извинения у матери. Старуха осталась жива и не имела уже причин жаловаться на отношение к ней сына. Но не всякому, конечно, проповедуемый им дух кротости и смирения умеет внушить подобные слова.

Что касается отношения к иным исповеданиям, то оно вообще чуждо фанатизма. В семьях чиншевиков21 вы встречаете часто смешанных православных и католиков, но это никогда не бывает поводом к пререканиям. Чиншевиккатолик иной раз присоединяется к православию, потому что он незаможный чоловик, ездить ему не на чем, а ходить в костел далеко; это не скандализирует никого из его единоверцев в народной среде. Православная выходит замуж за католика и обратно, и это не вызывает никаких щекотливых вопросов. Я говорю здесь о чиншевиках, так как в этой группе простонародной массы чаще встречаются близкие соприкосновения двух данных вероисповеданий. Впрочем, после освобождения крестьян встречаются что дальше, то чаще браки между крестьянами в юридическом смысле и чиншевиками; дело это еще несколько ново, и лет десяток тому назад я слышал чиншевика, удивлявшегося тому, что «мужык ляхивку 2а бере», но я почти не слышал, чтобы по этому поводу религиозный вопрос был выдвигаем. Среди народа вы часто услышите, что католики, как и православные, «вирать в йидного Бога и в Иисуса Хрыста, тилько в их инакше правыться». Впрочем, один старик объяснил мне, что католический священник читает в церкви то же самое, что и православный, «тильки не з того кинця».

К еврейской религии также относятся с уважением, так как «жыды вирать в йидного Бога», да притом это «дуже стара и дуже тверда вира». Точное исполнение евреями предписаний религиозных и их солидарность часто ставятся в пример.

Враждебное отношение народа к панамляхам и к жидам имеет совсем иную, не религиозную подкладку, но об этом я поговорю в одном из дальнейших писем. С тою же веротерпимостью относит

31

ся народ к людям, стоящим вне его сферы, индифферентным к религиозной обрядности, если они не ведутсебя вызывающим образом по отношению к народным религиозным понятиям. Один очень набожный человек говорил о культурнике, которого отношения к местным сельчанам были довольно гуманны, но который относился индифферентно к религиозной обрядности: «Дарма, що вин не молыться,заготовыв вин соби мисце на тим свити диламы своимы». Довольно дружелюбно вообще и доверчиво относилось к нему местное население.

Переходя к вопросу о тех или иных модификациях, замеченных мною за время моих наблюдений в данном отношении, я укажу на менее строгое отношение к праздничному отдыху, о котором я уже говорил, и к посту. Я помню то время, когда никоим образом нельзя было уговорить больного крестьянина перейти в интересах здоровья к скоромной пище; в более недавнее время я помню случай, когда школьный мальчик, изнуренный великопостною пищею, обомлел в школе. Я ему предлагал напиться молока в качестве лекарства, но он никоим образом на это не соглашался, точно так, как и вызванная по этому случаю его мать. Теперь больной, особенно из более молодого поколения, без особенных затруднений подчиняется совету есть скоромное. Молодежь, находящаяся в услужении в экономиях, охотно пользуется скоромною пищею в обыкновенные постные дни, и если вопрос этот предоставить на ее решение, то решает его обыкновенно в смысле скоромной пищи, за исключением великопостных дней. А то бывает и так, что ктонибудь из молодого поколения охотно бы ел скоромное, но стестяется родителей и посторонних. Разговоры на тему, что оскверняет человека не входящее в уста, но выходящее из них, вы услышите довольно часто и среди постящихся примерно. Впрочем, я должен оговориться, что наблюдения мои в этом отношении относятся главным образом к северовосточной части Сквирского уезда, прилегающей к железной дороге.

Но самое крупное новое явление в этой сфере за последнюю четверть столетия — это, бесспорно, штундизм. Мне ни случалось бывать дальше в местностях, где он широко распространился; в моей местности (северовосток Сквирского уезда) он очень мало распространен небольшими группами в некоторых селениях, да, кроме того, мне случалось раза два встречаться в вагонах с штундистами из более южной Киевщины. При таких условиях сведения мои в данном отношении очень скудны, но тем не менее я думаю поделиться ими.

Не предпринимая исследования по данному вопросу, я ограничусь только сообщением двухтрех наблюдений.

У меня работал в качестве мастерового человек, который потом был пресвитером штундистским в одном соседнем селе. Я его знавал и прежде. В былое время это был веселый собеседник: мастер, да

31

к тому музыка, он при оказии далеко «не цурався чаркы» и веселых бесед. Я помню — на одной свадьбе, выпив немного, он был в ударе и начал рассказывать небывалое о своей якобы жизни с таким юмором, оживляемым часто словами: «От же тут и батько йесть; воны не дадуть збрехаты», что кругом затих свадебный гул; все заслушались, и только гомерический смех раздавался от времени до времени. «Якбы вы, дядьку, ще ту бурлацьку далы, а то вже в горли засохло». «Ну — очамрив трохы, дечого не згадаю, та дарма» — и далее продолжался остроумный рассказ, сплетенный из собственных выдумок, отрывков из сказок, обращений а ргорок к присутствовавшим и т. д. Не таков стал мой давний знакомый в то время, когда он у меня работал. У него стала несколько перед тем происходить усиленная сосредоточенная мозговая работа. Он постоянно обращался ко мне с просьбою дать ему почитать чтонибудь. Я давал, что у меня было под рукою из книг для народного чтения. Возвращая мне их, он всегда выражал неудовлетворенность: «Ни. це не те, я правды шукаю». Раз както он увидел у меня статью об американском сектантстве в «Заграничном Вестнике». Он просил дать ему почитать; я знал наперед, что многое останется для него непонятным ввиду научнолитературного изложения, но нужно было видеть, с каким сосредоточенным вниманием, с каким усердием он старался бороться с этими трудностями. Вечером, после напряженной дневной работы, он пристраивался к маленькой лампочке и зачитывался в глубокую ночь. Как только он завидит, бывало, меня, сейчас обращается с просьбой объяснить ему непонятные для него слова и обороты речи. Он, конечно, не сумел бы отдать систематического отчета о прочитанном, но для него, очевидно, было ясно, что' и те люди, подобно ему, «шукають правды» на основании христианского религиозного учения. Мой знакомый стал впоследствии штундистским пресвитером. Веселый, несколько разгульный нрав его исчез. Я помню, с каким неподдельным сокрушением он говорил о легкомысленности своего брата, певшего под хмельком веселую песню. Разговоры его стали вращаться преимущественно в сфере религиозных вопросов. Какойто священник дал ему историю церкви — он читал ее очень внимательно и относился с глубоким уважением и интересом к читаемому. Давний юмор если и проявлялся иногда, то на иной подкладке. Раз както он рассказывал про когото, занявшегося повседневным делом и продолжавшего молитву. «То й я це, бувало, бувшы колысь музыкою, задримаю на весильи, а рука проте грайе».

Раз случилось мне быть на молитвенном собрании штундистов. Усевшись кругом стола, они слушали чтение Евангелия и беседовали о читанном, далее пели набожные песни (пение вышло довольно приятное) после того творили молитву, произносимую в голос то одним, то другим из «братии». В молитвах просили о разъяснении им истины, молились и за преследующих их.

32

Во взаимных отношениях между «братиею» замечается некоторая более усиленная готовность помочь друг другу и интерес к морали в своей среде. Так, напр., одному из штундистов, не имевшему своего рабочего скота, другие вспахали его поле безвозмездно. Случилось, что один из штундистов побил свою жену; штундисты долго не допускали его в свои собрания. Пьянства вообще не бывает в среде штундистов; уважение к чужой собственности и к своему слову значительно. Один рыболов рассказывал мне, что раз у него вытянули одновременно две тони; осмотрев одну, он спешил к другой, но его помощник из крестьянправославных обратил его внимание на то, что к другой тони спешить не нужно для контроля, так как там работают штундисты. Уважение их к своему слову настолько известно, что один из провинциальных товарищей прокурора обращал внимание присяжных заседателей на особенную известную достоверность показаний штундиста, несмотря на то, что по своему религиозному принципу присяги они не принимают.

Нечего и говорить, что эти лучшие стороны морали штундистов не есть порождение какихнибудь специфических свойств штундистского вероучения, что они только косвенный результат возбужденного интереса к более возвышенным вопросам, а возбуждението это по самой узости сектантского кругозора не может быть неисчерпаемо.

Вот некоторые наблюдения, подтверждающие это общее положение.

Я старался указать на процесс возбужденной мозговой работы одного из моих знакомых, ставшего впоследствии штундистом. Этот период своей умственной жизни он сам прекрасно характеризовал словами «правды шукаю». Я встречал и других его товарищей в этом периоде. Мысль их работала беспрестанно, они выслушивали другие соображения и возражения, отыскивали усиленно аргументы в пользу своих мнений, с трепетом возбуждения отыскивали в Св. писании места, подтверждавшие, по их соображениям, мнения, к которым они склонялись. Но раз остановившись на данной доктрине, они легко впадают в сектантское высокомерие. Характерно в этом отношении слово, которым они охотно определяют переход чейнибудь в штундизм. Это слово — увирував. Речь свою они охотно испешряют словами пысьменными с неумело скрываемым желанием импонировать своей начитанностью, и это делают даже неграмотные между ними. Любовь к цитированию нумеров глав Евангелия, особенно со стороны неграмотных, имеет, независимо от сектантского буквоедства, несомненно и эту подкладку. У вирувавший нетерпеливо выслушивает замечания и возражения, делаемые самым спокойным и дружелюбным образом; он ставит вопрос, как будто в критикующем он подозревает склонность к преследованию. Я помню, как до начала молитвенного собрания штундистов, на котором мне случилось быть, один из посторонних присутствовавших

33

весьма умеренным образом старался указать на то, что в их борьбе с иконами есть недоразумение ввиду неточного с их стороны уразумевания православного учения о данном предмете. Они пошли на беседу весьма неохотно и с видимым неудовольствием постарались прекратить рассуждение, приступая к чтению Евангелия. И вне молитвенного собрания я бывал свидетелем неохоты к рассуждению по вопросам их доктрины, причем как будто намекалось на фанатическую нетерпимость возражателя. Предполагалась ли она в действительности, несмотря на дружелюбный тон замечаний, или был это удобный полемический прием — не умею решать. Та же узость проявилась и в отношении их к сельской школе. В нашу сельскую школу присылали было штундисты из соседней близкой деревни своих мальчиков. Все было сделано для того, чтобы защитить их от легкомысленных насмешек товарищей. Школу между прочим посещали в то время несколько евреев и католик, и товарищеские отношения к иноверцам улаживались мирно, значит и улажение отношений к штундистам не представляло особенных трудностей. Заинтересованность нашей школой неожиданно сменилась поспешностью, с которой они прекратили высылку своих детей в школу: дело в том, что дети их научились коекак читать, а дальнейшее чтение книг и приобретение познаний, стоящих вне строгой программы секты, не представляло уже для штундистов интереса, раз приобретено орудие, состоящее в умении читать коекак. Случается это часто и с крестьянамиправославными, но они в таком случае и вначале не особенно интересуются посещением школы, у них выходит это или по индифферентности, или по соображению, что их детям «велыкои науки не треба». У штундистов, обращающихся часто в интересах секты к печатному слову, это выходит более принципиально.

С сектантскою узостью стоит в связи и устранение из жизни невинных развлечений, составляющих возвышающую душу поэзию трудовой жизни народа. Изяшный наряд женщины, улыця. светская песня и т. п.— все это осуждается с точки зрения сектантской. Я помню, как один из штундистов увешевал певших за работою дивчат, чтобы они оставили светские песни, так как тем же усилием голоса можно петь набожные песни.

Этими свойствами штундизма (я имею всегда в виду только штундизм моей местности) объясняется, мне кажется, их отчужденность от жизни села, их отсутствие интереса к делам мира. Нужно, впрочем, признать, что негуманное, жестокое иной раз обращение с ними большинства населения поддерживает эту отчужденность. В недалеком от нас селении был случай истребления огородных продуктов у штундистов большинством односельчан, в другом селе штундиста, пришедшего в гости к знакомым, водили босым на морозе. Чем объяснить эту склонность к суровой расправе с штундистами со стороны народа, относящегося вообще веротерпимо

34

к другим исповеданиям? Мне кажется, что здесь действует и новизна факта, всегда раздражающая малоразвитую массу, и то связанное с нею обстоятельство, что сам факт перехода в штундизм выражает уже осуждение вероисповеданию большинства населения в то время, когда принадлежность к другому, более давнему исповеданию ничего в этом отношении не выражает, и сектантское высокомерие новообращенных, и некоторые формы исповедания, резко поражающие, как устранение крестного знамения из молитвенного обряда и икон.

Объяснять появление штундизма, как это слишком часто делается, исключительно некоторыми неправильностями поведения той или иной части сельского духовенства,— мне кажется, крайне односторонне. В общем появление штундизма указывает на зарождение в народной среде спроса на более широкую умственную жизнь и на отсутствие более целесообразного предложения со стороны культурных слоев в ответ на этот спрос. Сухая протестантская формула штундизма мало отвечает наклонностям народной малорусской мысли, общему характеру и выросшим на этой почве народным обычаям. В моей местности штундизм скорее ослабевает, чем усиливается. Мне кажется, что Южная Русь не будет увлечена штундизмом, подобно тому как западноевропейский юг не увлекся протестантизмом, несмотря на ранние задатки критического отношения к католицизму. Для полноты я должен прибавить, что встреченный мною както на железной дороге штундист из более южной Киевщины отличался более широким взглядом от наших местных штундистов. Его замечание о том, что к штундизму склоняются более в приходах, в которых люди более «прыхыльни до церквы», изобличает в нем хорошего психолога. Он осуждал завзятость борьбы наших штундистов с иконами, так как «люде у тому зрослы», и потому «не треба им зараз такым у вини брызкать». Сущность учения он формулировал словами: «Нам треба, щоб була любов».

Этими, конечно, далеко не исчерпывающими предмета заметками я окончу настоящее письмо; в следующих я постараюсь перейти к другим сторонам народного мировоззрения.

Друкується за: Киев. Старина. 1888. № 11.

Огл^ш, ігстєіья, ьумя к тШшжт тлоюссцан

ПРАЗДНИЧНЫЕ ОБРЯДЫ И ПОВЕРЬЯ

Пусть вообразят мои читатели, что нынче утром начался 1850 год по Р. X. Мы с ними проживем жизнью малороссийскою со всеми прихотями, предрассудками, поверьями, обычаями, играми, перешедшими к ним от предков наших.

1 января . С рассветом дня, на Новый год. мальчики идут по хатам и горстями кидают в спящих, разбрасывают по комнате разные хлебные зерна, приговаривая: «На щастя, на здоровья, на нове лито! Роды, Боже, жыто, пшеныцю и всяку пашныцю, без

34

куколю, без метлыци, а нам дайте по паляныци! Будьте здорови, з Новым роком!»

Песня посыпальная

Ходыть Илья на весилья, Носыть пугу жытяную. Де замахне — жыто росте. Роды, Боже, жыто, пшеныцю, У поли ядро, а в доми добро.

2 февраля. Теперь уж время идет «не к Риздву, а к Великодню». Не видно, как январь прошел, и вот день Сретения Господня. Это день, в который зима встречается с летом. Если в этот день оттепель и вода каплет с крыш, со стрих, то зима еще пролежит; если же мороз, то весна наступит рано. Но снег уж тает. Девушки собираются в кучки на проталинах и закликают весну. Они поют веснянки. Эти песни поются только весною, на празднике природы, т. е. тогда, когда все поется хорошо.

27 февраля — Масляница. Приходит 27 февраля, масляница; женщины волочут колодку, т. е. идут по домам и привязывают парубкам и дивкам небольшую колодку к ноге, в наказанье за то, что не вступили в брак в прошлый Мясоед. Эту колодку можно снять не иначе как за некоторый выкуп; на собранные деньги пируют и вместо блинов московских подают вареники со сметаною; на маслянице это главное блюдо.

1 марта. В этот день, т. е. день св. Евдокии, бабак пробуждается от зимнего сна, выходит из норы и свистит.

5 марта. Масляница проходит; в воскресенье перед Великим постом все благочестивые христиане идут к родным и соседям испрашивать прощения в обидах; а между тем кто хочет узнать, которые из знакомых ему женщин ведьмы, тот должен в это воскресенье взять кусок сыру в холстинку и три ночи сряду держать его за грубою во время сна; потом, завязав его в рубаху, носить на себе через весь Великий пост: в Великую субботу все ведьмы явятся к нему просить сыру, но он не должен давать, иначе сам погибнет.

9 марта. В день Сорока мучеников сорока кладет на свое гнездо сорок палочек; школьники приносят своему учителю сорок бубликов. Жаворонок вылетает из своего вырия; в честь его пекут из теста птичек, которых называют иногда голубци, иногда жайворонки, и дети, ходя с этими жаворонками, поют веснянки. Между прочим от этого дня должно быть еще сорок морозов, считая утренний и вечерний мороз за два.

17 марта. В день св. Алексия щука пробивает хвостом лед; малороссияне называют святого Олекса теплый.

25 марта. В день Благовешения какая будет погода, такая будет и на Светлый праздник. Птицы в этот праздник не вьют гнезд. Птица, которая завьет гнездо на Благовещение, лишается на несколько дней способности летать и принуждена только ходить по земле.

26 марта. В день св. архангела Гавриила, вылетает ласточка из своего вырия; так как в народе Архангел Гавриил слывет Благовисныком, то в этот день все рождающееся будет благовисне, т. е. ягненок будет кручак с червем во лбу; яйцо, снесенное в этот день, неспособно к высиживанию цыпленка.

29 марта. В 1850 году 29 марта было Средопостие; т. е. среда четвертой недели; она здесь называется средохресна. Пекут кресты из пшеничной муки; носят их с собою при посеве мака; часть оставляют, чтоб носить при посеве пшеницы, остальное съедают.

В полночь со среды на четверг переломится пост; если прислушаться, то можно услышать сильный шум и треск.

15 апреля. В Лазареву субботу сеют горох, чтоб был рясный. Это праздник детей; они во время церковного обхода на вечерне носят вербы, и кому досталась самая большая ветвь, тот счастливее всех своих товарищей.

16 апреля. В Вербное воскресение, возвратясь из заутрени, тот, кто не ленился встать рано и принесть с собою вербу, приходит к ленивцу спящему, бьет его и приговаривает:

Не я бью, верба бье За ты ж де ньВе ли кде нь; Будь велыкый, як верба, А здоровый, як вода, А багатый, як земля.

Эту свячену вербу садят на огороде, в саду, во дворе.

Страстная неделя называется билою. В эту неделю наши малороссиянки белят избы, моют скамьи, полицы, столы, двери. Они говорят: «Мыты, билыты, завтра Велыкдень».

20 апреля. В Великий, или, поздешнему, Чистый четверг, кто имеет накожные сыпи, должен купаться до восхода солнца. Хлеб, посеянный в этот день, будет чист, без сорных трав. Обворачивают в холст кусок соли, обжигают его в печи и оставляют для подачи на стол на Светлый праздник. Эта соль хороша для овец, для коров, от боли живота, от сглаза. Во время отправы страстей тишина в воздухе повсеместная, молчанье торжественное. Возвращаясь из церкви, стараются принесть домой огонь со страстей, т. е. чтоб не погасла страстная свеча; в домах на сволоках накоптить должно этим огнем кресты, а свечу сберегают до будущего Чистого четверга. На ней 12 шариков сплюснутых означают число четверговых евангелий; эти шарики должно прилеплять к свече в самое время чтения евангелий. Свеча эта очень полезна от лихорадки. Для этого ее должно померять ниткою три раза в длину, сжечь нитку, золу смешать со святою водою и в четверг выпить натощак; во время трудной смерти дают ее в руки умирающему. Во время трудных

36

родов_зажигают ее пред иконами; во время грозы опять зажигают

ее и ставят пред образа; ходят с нею в пчельник.

21 апреля. В Страстную пятницу ничего не едят до захождения солнца. Кладут ладан под плащаницу; этот ладан важен. Взятый с престола, куда переносят его вместе с плащаницею, он очень полезен от болезней — им должно подкуриться; то же против грозы: им должно во время молнии и грому весь дом окурить.

22 апреля. В страстную субботу во время обхода церкви и стояния у западных ее врат, когда в церкви никого нет, ангелы выводят Спасителя из гроба, а святые выходят из икон и целуются между собою — христосуются.

23 апреля. Наконец настал Велыкдень! Здесьто выказывается вполне украинское хлебосольство: вокруг церкви стоят телеги, на которых привезено съестное для освящения. Уморителен бывает юмор малороссиян в их замечаниях насчет физиономий жареных поросят и недопеченных пасок. Нет хозяина, который бы не имел к этому дню поросенка, колбасу, пасху и несколько красных яиц. Но вот Воскресенский стол зажиточного пана, у которого пани придерживается родной старины: две, три, даже четыре огромных сладких пасхи, из превосходной крупичатой муки, на масле, яйцах и сахаре; одна или две кислые пасхи; сырная пасха, ягненок из масла; пара поросят — один без фарша, другой — фаршированный кашей и печенкою, у них в зубах хрен; два ягненка — один без фарша, другой — фаршированный миндалем, изюмом и рисом; окорок ветчины и окорок буженины под сеткой из бумаги; кендюх; голова борова в натуре с глазами из маслин, воткнутых в сливочное масло; лук зеленый, кресссалат зеленый; тарелка пшена, на нем соль четверговая; превосходное сало в кусках; несколько сортов сосисок и колбас, както: кровяные, простые малороссийские, печеночные и проч.; масло, сыр, сметана, лук в кореньях; все это обложено крашеными в синюю, желтую, мраморную, наиболее в красную краску яйцами; эти яйца гусиные и куриные. Прибавьте к этому несколько сортов водок и наливок; тут есть и перчиковка, и калгановка, и кардамонная, и кусака, и сливянка, и малиновка, и рябиновка, и терновка.

Но ключница должна прятать все съестное так, чтоб его мыши не могли тронуть; если мышь съест кусок освященного ягненка или поросенка или пасхи, тотчас у ней отрастают крылья, и она становится летучей мышью, т. е. кажаном.

Здесьто начинаются катанья крашанок по лубку, игра на вбиткы, игра в пацы, в хрещика, в перепелочку, хороводы, танцы, дердер и проч.

Но в 1850 году слилось два праздника в один; кроме того что 23 апреля — Велыкдень, это еще день св. победоносца Георгия. Во всех селах тогда бывают ходы на жита с водосвятием; хлебные всходы окропляются святою водою. Собирают росу и мочат ею глаза, у кого они болят, и другие больные части тела; окропляют ею домашнюю

37

птицу. Если ворона может в этот день спрятаться во ржи, ожидают урожая.

На Георгия начинает петь соловей; он поет, пока ячмень начнет колоситься. Если кукушка, т. е. зозуля, поет до Георгия, а деревья еще не развились, будет тяжел год для народа, люди будут болеть и падеж на скот. Кто в первый раз услышав зозулю, будет иметь при себе деньги, у того в продолжение целого года не будут они переводиться. И потомуто после Светлого праздника завязывают в рубаху грош, и следовательно, имеют всегда при себе деньги.

Первые цветы, ргітиіа уєгіх, называются здесь ряст. Набрав и бросив их на землю, топчут, приговаривая: «Топчу ряст; дай, Боже, потоптаты и того року диждаты». Это желанье дожить и до другой весны. От этого обычая произошла пословица: «Та вже йому рясту не топтаты». Говорится она о безнадежном больном, который наверно не доживет до следующей весны.

Лук и ячмень стараются посеять раньше того времени, когда лягушки квакать начнут. Едучи на посев конопли, берут с собою сырые яйца; приехав на место, варят их, едят и раскидывают скорлупу по полю, приговаривая: «Роды, Боже, конопли били, як яйця». От этого действительно конопля родится лучшей доброты.

Земля, по давнему преданию, не растворяется вполне до первого грому, т. е. до выезда и прогулки пророка Илии в колеснице по небу. Если первый гром будет слышан на западе, будет хороший урожай хлеба. Если при первом громе подпереть спиною дерево, стену, ворота и тому подобное, то спина не будет болеть. Девушки, услышав первый гром, бегут к реке, умываются и утираются чемнибудь красным, чтоб не терять красоты и быть богатыми. Они ловят первого гусенка, которого завидят, и трут им лицо: это уничтожает веснушки; впрочем, от веснушек есть еще и другое средство, не менее действительное: собирают снег, выпавший в марте, наполняют водой из него бутылки и потом этой водой умываются.

10 мая. В день св. апостола Симона Зилота ходят по лесам, собирая целебные травы — зилъе, говоря поздешнему; в иных местах ищут в этот день кладов, золота; искателям помогает Зилот.

11 июня. Наступает Пятидесятница. Эту неделю называют зеленою, клечальною, русальною. Первый день называется духовым, второй — троицыным; так празднует эти дни и церковь наша, хотя в Великороссии празднуемы они наоборот. «До святого духа держысъ кожуха»,— говорят малороссияне, не вполне доверяя весеннему солнцу и теплоте. Первые три дня этой недели называются Троицкими святками; в субботу перед духовым днем при захождении солнца натыкают ветви дерев перед дверьми построек, ставят их внутри домов по углам, посыпают полы и землю перед дверьми аером, осокой и другими травами; ветви называют клечанье, а всю неделю — клечальною и зеленою.

В эту же неделю русалки выходят из рек, нагие и прекрасные,

37

с распущенными волосами, хлещутся в полночь при луне на поверхности волн, бегают по полям, качаются на ветвях дерев, манят прохожих и до смерти щекочут их. Русалками становятся утопленницы и дети, родившиеся неживыми или умершие некрещеными. Эта последняя порода русалок называется мавки.

Начиная с Клечальной субботы девушки не выходят в поле одиночкою и не купаются целую неделю, «щоб мавки не залоскотали». Они носят с собою и за пазухой полынь и любысток как предохранительное средство от нападения мавок.

15 июня. Особенно страшны русалки и мавки в Зеленый четверток. Девушки и женщины, боясь прогневить их, в этот день не работают; если бы надобность заставила их идти в воду, то прежде должно туда полыни набросать. Этот день называется Русалчин, или Мавский, велыкдень. Эта неделя имеет свои песни.

Песни троицкие

Ой бижыть, бижыть мыла дивчына, А за нею да русалочка. Ты послухай мене, красна панночко, Загадаю тоби тры загадочки: Як угадаєш — до батька пущу, Не угадаєш — до себе визьму: Ой, що росте без кореня, А що бижыть без повода, А що цвите та без цвиту? Каминь росте без кореня, Вода бижыть без повода, Папороть росте та без цвиту. Панночка загадочки не вгадала, Русалочка панночку залоскотала.

* * *

Ой, завью винкы та на вси святкы, Ой, на вси святкы, їй вси празныкы, Та рано, рано на вси празныкы. А в бору сосна колыхалася. Дочка батенька дожыдалася. Ой, мий батеньку, мий голубчыку, Ты прыбудь сюды хоч на литечко; У мене в тыну под воротьмы Сыне море розлываеться; Паны й гетьманы избигалыся, Сьому дыву дывувалыся.

* * *

Прылитала зозуленька

3 темного лисочку; Сила, пала, закувала В зеленим садочку.

38

Ой, як выйшла Марусенька

В йеи запытала: Скажы мени, зозуленько.

Довго буду в батька? Будеш, мыла Марусенько,

Сей день до вечора. Бодай же ты, зозуленько,

Сим лит не кувала. Що ты мени, молоденький,

Правды не сказала.

18 июня. Но вот наступает Петров пост со своими краткими ночами и днями бесконечными. «Мала нич Петривочка! Не выспалась наша дивочка»,— поют малороссияне, сожалея об утомленной красавице, которую сон одолевает, когда уже солнце взошло. «Нехай в Пег ривку!» или «Се не в Петривку, щоб двичи казаты»,— говорят они тому, кто, не дослышав, требует повторения рассказа какогонибудь. О происхождении Петровки вот что известно у нас.

Ее в старину не было; все недели были сплошные. Мужья ласувалы на масле, на сметане и на всем ежедневно. Хозяйки посоветовались и учредили Петровку, но не умели сделать ее постоянною, а потому решились по очередям назначать ее продолжительность: от шести, пяти недель до одной.

23 июня. День Рождества св. Иоанна Предтечи посвящается празднику Купалы. С утра девушки идут в поле или в лес собирать травы и цветы; из них вьют они для себя купальские венки, в венках должна быть и полынь; кроме того они носят полынь весь этот день у себя подмышками: это предохранительное средство от русалок и ведьм.

К вечеру отправятся в лес или сад, срубят там дерево, предпочтительно, если есть, черноклен; отнесут его на место, назначенное для праздника, и дадут ему названье марена. Тогда приносят пуки соломы, а иногда соломенную куклу, одетую в женскую рубаху, в лентах, в монистах и в большом венке; эта кукла называется Купала. Пришедши на место, втыкают в землю дерево, обвешивают его венками и лентами, ставят возле него Купалу и невдалеке разводят огонь; взявшись за руки, ходят с песнями вокруг дерева и потом скачут через огонь. Иногда вместо огня употребляют крапиву, которую набрасывают в высокие кучи и потом скачут через нее. Мужчины только присутствуют, но в хороводах, плясках и в песнях не участвуют.

Песни купаловые

ИванеЙ васен ьку,

Не переходь дориженьку. ИванеЙвасеньку,

Як перейдеш, вынуват будеш. ИванеЙвасеньку,

Зроблю я тоби у трьох зиллях. ИванеЙвасеньку,

39

Прыйшлось дивкам за Дунай плысты.

И ване Й вас с і и.ку

Вси дивочкы переплылы,

А сыриточка утонула.

Дойшлы слухы до мачухы.

Та не жаль мени дочки.

Та не дочкы, падчерочки.

Жаль плахточкыкрещаточкы

Й запасочклсыняточкы.

* * *

Торох, торох по дорози; Що за гомон по диброви? Ой, брат сестру вбывать хоче. Сестра в брата прохалася: Мий братику, голубчыку, Не вбый мене у лисочку; Убый мене в чыстим поли; Ой, як убьеш, поховай мене, Обсады мене трьома зиллями: Першым зиллям — гвоздычкамы, Другым зиллям — васьількамьі, Третим зиллям — стрилочкамы. Дивочкы йдуть — гвоздычкы рвуть, Мене спомянуть.

Парубкы йдуть — васылькы рвуть, Мене спомянуть,

Козаки йдуть — стрилочкы рвуть, Мене спомянуть.

* * *

Стояла тополя край чыстого поля; Стий, тополенько, стий, не розвывайся, Буйному витроньку не пиддавайся. На наший тополи чотыры сокилка: Першый сокилко — молодый Ивашко, Другый сокилко — молодый Мыколко, Третий сокилко — молодый Мыхайло, Четвертый сокилко — молодый Васылько.

* * *

Ой, не стий, вербо, над водою, Не пускай зилля по Дунаю, Ой, Дунайморе розлывае, И день и нич прыбувае, В верби коринь пидмывае, Зверху вершок усыхае, 3 вербы лыстя опадає; Ой, стань, вербо, на рыночку, К хрещатому барвииочку, К запашному Васылечку.

* * *

Наши подоляны церков збудувалы,

Не так збудувалы, як намалювалы.

Та й намалювалы тры мисяци ясных:

Ой, як першый мисяць — молодый Ивашко,

39

А як другый мисяпь — молодый Васылько,

А як третий мисяшмолодый Мыхайло.

Наши подоляны церков збудувалы. Не так збудувалы, як намалювалы. Та й намалювалы трь; зирочки ясных: Ой, першая чирочка — молода Наталка. А другая зирочка — молода Варвара, А третяя зирочка — молода Маруся. * * *

Сонце сходыть, грае, Ивась коня сидлае В стремена ступає, В сидельце сидае, Тяжко воздыхае. Його батечко пыта: Що ты, сыночку, гадаєш? На що коныка сидлаеш? Що, батечко, до того? Я до тестя до свого Пущу коныка на двир; Ой, у тестя новый двир: Постелю барвинком двир, Васыльком местыму двир. Щоб тещинька похвалыла. Щоб дивчына полюбыла.

Ой, вербо, вербо, вербыцю,

Час тоби, вербыцю, розвыться:

Ой, ще не час, не пора.

Час тоби, Ивашко, женыться;

Ой, ще не час, не пора;

Ще дивчыиа молода.

Хай до лита, до Ивана.

Щоб дивчына погуляла;

Хай до лита, до Петра.

Щоб дивчына пидросла. Перед Ивановым днем хозяйки загоняют на ночь коров с телятами для того, чтоб телята сосали маток и тем лишали ведьм возможности их доить.

А на самый день Иванов змея медяница, которая слепа, получает зрение на целые сутки, и тогда она необыкновенно опасна: бросясь на человека, как стрела, она может его насквозь пробить.

В полночь с 23 на 24 июня расцветает красноогненный цветок папоротника; его должно найти, сорвать, сберечь, и владелец его становится знахарем; никакой клад не утаится от него. Клады бывают двух сортов: заклятые и незаклятые. Последним может воспользоваться каждый, кто его найдет; но заклятым овладеть не так легко. Место, где он находится, известно, потому что над ним по ночам свечка горит; но кто зарывал его, тот не заклял; он может достаться нам при исполнении определенных условий. Эти условия бывают иногда очень тягостны. Иногда заклинают на мать, на отца:

40

добывший клад должен непременно лишиться отца или матери. Иногда условия очень удобоисполнимы, но так просты, что никому в голову не придут; а между тем стоит их исполнить, и клад дастся. Зато случалось добывать клад очень легко: во время заклинания подслушать заклятие, и клад дастся без исполнения условий. Но не зная заклятия, начните рыть то место, где свечка горит, где зарыт клад: чем глубже будете вы рыть, тем глубже будет клад входить в землю.

Клады являются в различных видах: стариком, лошадью, клубком, собакой, петухом; толкните старика, ударьте собаку — они рассыплются в виде денег; но как догадаться? Верное средство: иметь цветок папоротника; владельцу этого цветка все известно. Зато как трудно добыть его! Вопервых, должно одному, без товарища идти в лес; невыразимые страхи окружают смельчака. Все ужасы Волчьей долины во Фрейшице ничтожны в сравнении с теми, которые окружат искателя. Ведьмы, черти, вовкулаки, нетопыри, филины, домовые, мертвецы, лешие, русалки — все это общество соберется в лес с хохотом, криками, завываньями. Рев зверей, треск дерев, перекаты грома без туч, блуждающие огни. Нет, немногие решаются искать волшебного цветка.

«Колы до Йвана просо з ложку, то буде й в ложку». Это народная примета хлебопашественная. А вот примета пчеловодов; им пчелы так говорят: «Годуй мене до Йвана, зроблю з тебе пана». [...1 Прибавлю к тому примету метеорологическую. Когда 24 июня гроза, орехи будут пусты и будет их мало: а если погода хороша, на них будет урожай. И вот косовица.

На косовицу у нас собираются целым селом; белые шаровары, белые рубахи, точило, гаман, люлька и коса напоминают одеждуСвятослава, а ряды косарей — древние лавы запорожцев. Табор на могиле, кругом возы, яма вырыта, в ней огонь, над огнем котлы, варится юшка, каша; тут же стоит фура с запасами — сало, соль, рыба на случай среды и пятницы и бочка с горилкою. Далее походная кузница, где отклепывают косы. Атаман ведет косарей. Когда подсохнет трава, приходят жены, сестры и дочери с граблями. Вот песня их:

А в борку на клынку Чый же льон та неполотый? То Марусыи льон та неполотый. А чому ж вона та не выполола?

То за сим, то за тым

Та не выполола. Ой, чыя ж то синожать та не кошеная'' То Грицькова синожать та некошеная.

То за сим, то за тым

Та невыкошена.

29 июня. Петровка оканчивается, к этому дню пекут лепешки из сыру с мукой и яйцами и этим разговляются. Кукушки крадут их.

41

жадно едят и, подавившись ими, перестают петь. Эти лепешки называются мандрыки. Следующий затем день называется полуПетра.

30 июня —19 июля. Между тем осень приближается, уже приходят дни, предвещающие, каково будет это время года: если 19 июля, в день св. Макрины, или, поздешнему, Мокрины, будет дождь, то вся осень будет дождлива.

20 июля. Многие до 20 июля считают за грех картофель есть; после Ильи уж не купаются. До Ильи облака ходят за ветром, после Ильи — против ветра; комары перестают кусать; рои пчел, вылетевшие после Ильи, ненадежны; даже пчеловоды, гонят прочь и чужой рой, к ним после Ильи залетевший.

Когда гром гремит, это Илья по небесному мосту в колеснице ездит. Когда гром зажжет избу, ее должно тушить не водою, а молоком или сывороткою.

В июле бывают сильные грозы; грозные ночи июля и августа называются горобыными, потому что гром и молния не дают заснуть и воробьям.

От жары бывают метеорологические явления. Огненный шар, летящий по воздуху,— это змей навещает девушек.

Перелетает ли звезда по небу? Это девушку теряет украина. Девушка стала хозяйкой, она замуж вышла.

Падает ли звезда и исчезает ли она, до земли не долетая? Это ведьма подхватила ее и спрятала в кувшин, в глечык.

Радуга, веселка поздешнему, спускается в реку и сосет из нее воду для дождя.

Между тем жатва началась, и наши жницы поют:

Песни зажнивные

Ой, в чужого господаря обидать пора, А в нашого господаря ще й думкы нема. Ой, паночку наш, обидаты час.

У чужого господаря горилочку пьють, А в нашого господаря воды не дають. Ой, паночку наш, обидаты час!

У чужого господаря полуднувать пора,

А в нашого господаря ще й на думци нема.

Ой, паночку наш, полуднувать час!

У чужого господаря пополуднувалы, А в нашого, багатого, ще й не думалы. Ой, паночку наш, полуднувать час! * * *

Закотылось та сонечко За выноградный сад: Цилуйтеся, мылуйтеся. Та хто кому рад

41

Ой, Маруся из Ивашком Цилувалась, мылувалась Й рученьку дала: От се тоби, Ивасеньку, Рученька моя: Ой, як диждеш до осени, Буду я твоя.

27 июля. Пантелеймон у нас носит имя Палыкопа. Если к го возит копны хлеба с полей своих в гумно в день Пантелеймона, то рискует, что за такое неуважение к празднику сгорят у него копы, а иногда и двор: их «спалыть Палыкопа».

1 августа. На Маковея, т. е. в день св. мучеников Маккавеев, собирают созревающий к этому времени мак и пекут шулыкы. Это коржи из пшеничного теста, облитые густою медовою ситою с примесью растертого мака.

6 августа. В день Преображения Господня, т. е. на Спаса, дозревают яблоки и груши спасовки; их срывают и несут в церковь для освящения, равно как и вновь подрезанный кусками мед — сцильныкы.

Около этого времени оканчивается обыкновенно жатва ржи. В самый день окончания жатвы бывает сельский праздник — обжынкы. Жницы ходят по ниве, собирают случайно оставшиеся не связанные в снопы стебли жита, поют песни и сплетают из жита венок. Одна из девушек его надевает себе на голову по общему выбору, и потом все толпой идут с песнями к панскому двору. Пан принимает венок, вешает его под образами, а девушек угощает. Иногда обжинки празднуются большим обедом, бочкою водки посреди паиского двора для всего села. Венок сохраняют до будущего года; на другой год, около 6 августа, из него выколачивают зерна и сеют иа новом лану. И наши жницы поют:

Обжинки

Ой, чые ж то поле Зажовтило, стоя? Иванове поле Зажовтило, стоя. Женци молодый. Серпы золотыи. Ой, чые ж то поле Задримало, стоя? Го Грьшькове поле Задримало, стоя. Женци все старый, Серпы все стальныи; А мы свому пану Изробылы славу: Жытечко пожалы, В снопы повязалы, У копы поклалы. А мы свому пану Изробылы славу:

42

Ой, паночку наш, Обжиночкив час!

0 дне Спаса говорит пословица: «Прыйшов Спас — держи рукивычкы про запас».

15—29 августа. Успение Пресвятыя Богородицы называется перва Пречиста; а день усекновения главы Иоанна Крестителя слывет голоеосекою. На головосека держут строгий пост, весь день ничего не варят и не берут ножа в руки; а главное, в этот день не рубят капусты: если же кто срубит головку, то на ней будут видны красные пятна, похожие на кровь.

1 сентября. В день Симона Столпника ласточки прячутся в колодези. Тогда же должно класть яйца впрок, заготовлять соленья, снимать с баштанов дыни и кавуны.

8—14 сентября. Через неделю после другой Пречистой, т. е. после Рождества Богородицы, птицы начинают улетать, а гадюк улезать на зиму в вырий; это обыкновенно начинается в день Воздвижения Животворящего Креста. Но не все змеи уползут; те, которые когонибудь укусили, остаются мерзнуть в холодные осенние дни в наказание.

Что касается вырия,— это дивная теплая сторона далеко, гдето у моря, одним птицам и змеям. Первая улетает туда и последняя прилетает оттуда — кукушка, т. е. зозуля. На это есть причина очень важная: у кукушки сохраняются ключи тамошние; она ключница вырия. Змеи в вырий лезут по деревьям, а потому на Воздви женье не должно не только детей пускать, но и взрослым ходить в лес. В этот день весьма легко быть укушенным змеею.

Пятница перед Воздвиженьем заслуживает особенного уважения; есть еще и другие, тоже очень знаменитые, их счетом десять, кроме великопостных на первой и последней неделе; всех же двенадцать, а именно:

1. Пред Благовещеньем.

2. Десятая после Светлого праздника.

3. Пред Троицыным днем.

4. Пред Успением.

5. Пред Усекновением.

6. Пред Воздвиженьем.

7. Пред Покровом.

8. Пред Введеньем.

9. Пред Рождеством Христовым.

10. Пред Крещеньем.

11. 12. Великопостные.

Впрочем, все 52 пятницы важны: понеделковать, т. е. поститься по понедельникам, обязаны старухи одни, молодых можно увольнить от этого; но в пятницу никому не должно ни работать, ни скоромного есть.

Что такое пятница? Это — Свята Пятынка; многие люди видели,

43

как она, бедная, ходила по селам исколотая иголками, иссверленная веретенами; это швейки да пряхи сделали, шивши и прявши по пятницам. К тому же кто постится по пятницам, у того лихорадки не будет никогда.

1 октября. К Покрову работ полевых уже нет; разумеется, мы говорим не о тех хозяевах, которые в декабре копны овса с полей в гумны возят. У тех хозяев, которым уже нечего делать в полях ко дню Покрова, у них хозяйки очень счастливы: «Як прийшла косовыця, то й жинка коробиться; як прыйшлы жныва, жинка як нежива; а як прийшла Покрова, то й жинка здорова».

23 ноября. Но вот приходит зима. Накануне дня св. великомученицы Екатерины парубки, т. е. молодые люди, неженатые, постят, чтоб иметь добрых жен; если же они грамотны, то сверх того должны читать житие великомученицы Варвары.

24 ноября. В самый день св. Екатерины девушки срезывают несколько прутьев с вишен и ставят их в воду. Если на них будут цветы к Рождеству, то гадающая выйдет замуж.

29 ноября. Но настоящие гаданья начнутся через пять дней, т. е. накануне св. Андрея Первозванного; их много способов; вот те, которые вернее и, следовательно, предпочтительнее:

1. Взять горсть конопляного семени, выйти в полночь на двор, три раза обойти вокруг хаты или повитки, сеять в это время семя, скородить его рубахою и приговаривать:

Я, святый Андрию, Конопельки сию; Дай же, Боже, знаты, 3 кым весилля граты.

Жених приснится неминуемо.

2. До восхода солнца скрытно от всех взять горсть конопляного семени, завязать в рубаху и носить целый день, вечером посеять, заскородить рубахой и, не сомневаясь, сказать: «Хто мени сужений, той прийде зи мною конопельки брать». Суженый непременно придет ночью дергать коноплю. Это гаданье можно употреблять и накануне Нового года.

3. Взять по наперстку соли и пшеничной муки, разболтать их в воде, перед вечером выпить это. Ночью будет хотеться пить, суженый подаст воды.

4. Взять предыдущую пропорцию тех же ингредиентов да наперсток воды, замесить и спечь коржик. Ложась спать, одну половину коржика съесть, а другую положить под подушку; суженый придет, чтоб съесть остальное.

5. Спечь большой соленый корж и съесть на ночь; суженый подаст пить.

6. Положить кусок хлеба с солью под подушку; суженый придет поделиться.

7. Выдернуть из кровли стебель соломы, чтоб только он был

З ІІ657

65

с колосом. Если в колосе найдется зерно — жених будет богатый; если не будет зерна — жених будет бедняк; если солома без колоса, то жениха тот год не будет. Здесь одно замечательно, что у плохого молотника дочь должна иметь непременно богатого жениха, хотя отец ее беднее хороших молотников.

8. Налить воды в тарелку, положить на нее несколько соломинок в виде мостика и поставить себе под кровать. Суженый придет перевести невесту через мост.

9. Проснувшись утром 2У ноября, подвязаться поясом, целый день молиться и не есть ничего, ложась спать, снять пояс, положить его крестом под подушку, потом сказать громко:

Живу в Кыеви на горах,

Кладу хрест в головах;

3 кым винчаться.

3 кым заручаться,

3 тым и за руки держаться.

Ночью явится жених, или, как называют его, судьба, а еще иначе — дружба.

10. Посадить пивня в дижу и поставить на покути, на полу поставить миску с водой и тут же посыпать кучки проса, ржи, гречихи. Если петух из дижи кинется на зерно — жених будет славный хозяин, если он кинется к воде — жених будет поганый пьяныця.

11. Но лучший, употребительнейший, никогда не обманчивый рецепт гаданья, вот он: спечь небольшие сдобные булочки, балабушки; сверху примазать их маслом и положить попарно на скамье, т. е. на ослони, каждую пару назвать именами предполагаемых невесты и жениха. Впустить в избу собаку, которая ничего бы не ела целый день. Хотя балабушки положены попарно, но обыкновенно собака одну съест из одной пары, другую из другой, таким образом, она составляет пары посвоему. Вот тото будет свадьба, а вовсе не так, как положено гадающими. Но если сбросит собака балабушку на пол, то это дурно: это предвещает если не смерть, то, по крайней мере, одиночество на целый будущий год.

1 декабря. В день св. Наума хорошо начинать учить детей: наука пойдет на ум.

4—6 декабря. На Варвары, говорят, зима ложится: «Варочка постеле, Сава погладыть, а Мыкола стукне». А между тем «Варвара ночи вкрала, дня прытачала».

В эти же дни волки начинают бегать стаями, и разгонят их первые только выстрелы, которые раздадутся при водоосвящении в день Богоявления Господа.

23 декабря. В день Рождества Христова вечером колядуют2. Женщины, а преимущественно девушки идут толпами по улицам; часто несут они фонарь в виде месяца или звезды, который освещен разноцветным огнем с помощью крашеной бумаги, и вертится на

44

те. Девушки подходят к окнам изб и поют песни: к хозяину, яну, к хозяйке, к дочери. Песен таковых весьма много, названье колядки. Вот несколько из них.

Колядки

А у пана Ивана на його двори Стояло дерево тонке, высоке; Тонке, високе, лыстом широке; Из того дерева церковка рублена; А в той церковци стоять тры престолы: На першим престоли — святее Риздво, На другим престоли — святого Васыля, На третим престоли — хрестытель Иван. Святее Риздво нам радисть прынесло. Святый Васыль Новый рик прынис, Хрестытель Иван воду охрестыв.

* * *

Йшов, перейшов мисяць по неби

Та стрився мисяць з ясною зорею;

Ой, зоря, зоря! де в Бога була?

Де в Бога була, де маєш статы?

Де маю статы? у пана Ивана

У пана Ивана та на його двори

Та на його двори, та у його хаты.

А у його в хати дви радости е:

Першая радисть — сына женыть;

Другая радисть — дочку оддавать;

Сына женыты — молодця Мыколу;

Дочку оддаваты — молоду Наталку;

Бувай же здоров, молодый Мыколо,

Та не сам з собою, з отцем и з матирью.

Из мылым Богом, изо всим родом,

И су сом Хрыстом, святым Рожеством.

Та чому ты, дивчыно, гуляты не йдеш? Ой як мени, дивчыни, гуляты пойты. Що мои братыкы з вийська прыихалы; Прывезлы мени тры подарочка: Першый подарок — золотый перстень, Другый подарок — зеленая сукня, 1 ретий подарок — перлова нытка. Золотый перстень як огонь сяе. Зеленая сукня слид замитае. Перлова нытка голову обвязуе.

* * *

Ой, гула, гула крутая гора. Що не вродыла шовкова трава, Тильки вродыло зелене выно; Красная панна выно стерегла, Выно стерегла, крип ко заснула. Як налетилы райський пташечки, Обдзюбалы зелене выно Та й пробудылы красную панну.

3*

67

Ой, скоро ж вона теє учула. Своим рукавцем на их махнула: Ой, шугы в лугы! райськии пташки, А мени вына треба й самий: Врата женыты, сестру оддаваты. Сама молода, зарученая.

* * *

А в сього папа скамья заслана. Та на той скамьи тры кубкы стоять: В першому кубци медок солодок, В другому кубци крипкее пыво, В третьому кубци зелене выно. Зелене выно для пана того. Крипкее пыво для жинкы його. Медок солодок для його диток.

* * *

Ой, заказано и загадано — Святый вечир! —

Всим козаченькам у виисько йты. Пану Ивасеньку корогов несты.

А в його ненька

Вельмы старенька

Выпроважала

И научала: Ой, сынку, мий сынку! Не попережай вперед вииська, И не оставайся позаду вииська. Держыся ты вииська все середнього, И казаченька все статечного. Молодый Ивасенько не послухав пеньки. Упереду вииська конем играе, А позаду вииська мечем махае. Колы вин як гляне, аж тут и сам цар: Ой колы б я знав, Чый то сын гуляв. Та я б за його и дочку оддав И половыну царства йому б я оддав. * *

И»за горы, изза камьянои — Святый вечир! —

Та видтиль выступа велыкее вийсько, А попереду пан Ивашко иде, Пан Ивашко иде, коныка веде, Хвалыться конем перед королем; Та нема в короля такою коня. Як у нашого пана Ивашка.

Хвалыться стрилою

Перед дружыною;

Та нема у дружыны

Такой стрилы. Як у нашого пана Ивашка.

Хвалыться луком

Перед гайдуком;

Та нема у і ай дука

45

Такого лука. Як у нашого пана Ивашка. Та бувай же здоров, пане Ивашку!

Та не сам з собою,

З отцем, з матирью.

Зо всим родом,

Из мылым Богом. Святый вечир!

Сыну хозяина Ой, рано, рано куры запилы, А ще ранише (такойто) встав, (Такойто) встав, лучком забрязчав, Лучком забрязчав, братив пробуждав: Вставайте, братця, коней сидлайте, Коней сидлайте, хортыв склыкайте. Та пидем, братця, в чистее поле; Ой, там я назнав куну в дереви, Ой, вам же, братця, куна в дереви, А мени, братця, дивка в тереми.

Ему же

У поли, поли вийсько стояло, соколе ясный, панычу красный (имя)!

Вийсько стояло, ладу не знало, Ладу не знало, (имя) прохало. Вывелы йому коня в наряди, Вин його взяв, шапки не зняв, У поли, поли вийсько стояло, Вийсько стояло, ладу не знало, Ладу не знало, (имя) прохало. Вынесли йому мыску червинцив, Вин йих узяв, шапки не зняв. У поли, поли (и проч.)... Вывели дивчыну йому в наряди, Вин дивчыну взяв, шапку изняв.

Дочери

Ой, рясна, красна в лузи калына, А ще красниша (такогото) дочка: По двори ходыть, мисяць сходыть, В синечкы прыйшла, як зоря зийшла, В хату прыйшла, паны стри чають, Паны стричають, шапкы знимають, Шапки знимають, йии пытають Чы ты царивна, чы короливна? Тож не царивна, не короливна. То дивчына (такогото) дочка; Мы ж йии поважаєм, Святым Риздвом поздоровляєм, З отцем, из ненькою, изо всим родом.

Малолетней дочери

У Кыеви на рыночку, На жовтому на писочку

46

Там дивчинка сад саджала, Сад саджала, гшлывала, Полывавшы, примовляла: Росты, саду, выше мене, Выше мене, краще мене. В саду та тры корыстонькы: Перша корысть — оришеньки, Друга корысть — то вышенькы. Третя корысть    то яблучки, Оришками — чечоватыся, Вышеньками — забавлятыся, Яблучками — пидкыдатыся. Та бувай здорова з отцем, з матирью. Из мылым Богом, изо всим родом, Исусом Христом, Святым Рожеством.

Иногда в песнях этих есть юмор, например:

Хрыстос родывся,

Ирод сказывся,

И вам того бажаєм,

3 чым вас поздоровляєм.

В колядках после каждого стиха повторяется: «Святый вечир!»

Иногда колядки имеют прекрасное назначение. В 1848 году несколько моих крестьян собрались украсить церковный престол резьбою и позолотою. Они поручили священнику просить, чтоб я позволил им колядовать и собранные деньги употребить на это украшение. Я с удовольствием увидел в этом деле их религиозность и преданность к обычаям прадедов; я им разрешил с тем, чтоб мне представлен был рисунок украшения, для поправки его, если он может обезобразить вид.

В этот же день грамотные мещане, дьяки, школьники, церковные певчие собираются и носят по домам знаменитый кукольный театр под именем вертеп.

ВЕРТЕП

Малороссийский вертеп есть походный театр, представляющий благочестивым христианам великое происшествие в мире: Рождество Спасителя. Нет сомнения, что также представлялись многие другие происшествия, взятые из Священного писания, но уцелел и дошел до нас только вертеп. Первоначальное происхождение вертепа можно отнести ко временам гетмана КонашевичаСагайдачного, к 1600—1620 годам, когда он начал возобновлять Киевобратскую школу и академию. Слог кантов первой части вертепа говорит в защиту моего мнения, и кто читал стихи, сочиненные духовными лицами того времени, тот найдет в размере и даже в выражениях сходство неопровержимое. Нет сомнения, что первая часть вертепа сочинена какимнибудь значительным духовным са

47

новником для поддержания в простом народе грекороссийской веры, которую гнали тогда корыстолюбивые иезуиты и крули с магнатами. Малороссийский вертеп предшествовал театральным представлениям, бывшим при даре Алексее Михайловиче и взятым тоже из Ветхого и Нового заветов. Впрочем, слог решительно один и тот же. Эти представления названы: «Комедия Навуходоносор» и «Комидия Притча о блудном сыне». Оба напечатаны в осьмом томе «Древней российской вивлиофики». Не знаю, почему Новиков поместил комидию прежде комедии. Навуходоносор посвящен царю Алексею Михайловичу, а блудный сын — Государям благочестивым, т. е. в двоецарствие.

И Навуходоносор, и блудный сын, и вертеп написаны, очевидно, малороссиянами, а следовательно, в Академии киевской.

Это еще более подтверждается тем, что знаменитый того века стихотворец, Симеон Полоцкий, был в то время в Москве. Я имею если не подлинник, то копию его стихов на смерть царя Алексея Михайловича, и слог всех четырех творений весьма сходен между собою. Это средина между языками славянским и малороссийским. Приведу примеры: «Что, мои вы советники верные! Како великодушие мое сие объяти может? Быстрая река Тигр киванием руки моей точию установитися должна. Евфрат возбуряет гордыя своя волны по желанию моему даже до самых облак» (Навуходон., с. 189).

«Велеможнейший Монарх! а ще ми покорственнейшему рабу твоему такожде слово изрещи к сему долженствует, тогда прежде смиренно о свободе и милостивом повелении молю, дабы безо всякаго опасства глаголати могл» (Навуходон., с. 191).

«Братья любимая, И спийте вина; Силу бо дает, Внутрь укрепляет, Что и смерти не убоятися; Вино же творит Да с я — веселит Человек во житии». (Навуходон., с. 271, 272)

«Радости наша сынов твоих славо. Между пречестных честнейшая главо! Отче любезный, нам данный от Бога, Живи в радости здрав на лета многа».

(Блуд., с. 37)

«Что стяжу в дому? чему изучуся? Луше в странствии умом обогачуся; Юньших от мене отцы посылают, В чюждыя страны, потом с я не хат г». (Блуд., с. 39)

47

Это очевидно писал малороссиянин, и вдобавок Симеон: последние стихи так ясно применены к Петру Великому, тем более что их произносит «сын юнейший ко отцу». Теперь приведем стихи из находящейся у меня драгоценной рукописи.

«Егда изволит Господь дух мой взяти,

Повели чинно тело земли вдати;

О душе паки Господа молити,

Дабы изволил в светлый рай вселити;

Поминания обычай соблюди,

Родителей ти никогда забуди.

Православную веру да держиши,

Бога в Троице Единого чтиши».

Я уверен, что Симеон Полоцкий писал два вышеприведенные театральные представления и что он заимствовал форму их из киевского вертепа; а в Киев занесен вертеп через Польшу с Запада, где издавна представляемы были происшествия, взятые из Священного писания. [...] Эти представления были в ходу везде на Западе, поддерживали веру, напоминали о библейских происшествиях и, снисходя к простоте народа, поучали его добродетели 3.

Наш вертеп есть походный домик в два этажа. Сделан из тонких досок и картона. Верхний этаж имеет балюстраду, за балюстрадой совершается мистерия: это Вифлеем. В нижнем этаже трон Ирода; пол оклеен мехом для того, чтоб не видно было скважин, по которым движутся куклы. Каждая кукла прикреплена к проволоке; под полом конец этой проволоки; за этот конец, придерживая куклу, содержатель вводит ее в дверь и водит по направлению, какое для нее необходимо. Разговор от имени кукол происходит между дьячками, певчими и бурсаками то пискливым голосом, то басом, смотря по надобности. Вторая часть представления происходит вся в нижнем этаже.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1. Пономарь, в обыкновенном сером нанковом халате; волосы с проделом на середине головы, прямо против носа и с косою.

2. Ангелы, с крыльями и один из них с лилиею.

3. Пастухи, в обыкновенных кобеняках с видлогами.

4. Ирод, в парчовом кунтуше, с короною на голове и со скм не гром.

5. Телохранитель Ирода, в чешуйчатых латах, с огромнейшим мечом и в шлеме.

6. Три царя восточных, в парчовых кунтушах, с коронками на

48

головах, вместе все три связаны друг к другу плотно и в этой позиции движутся.

7. Сатана, черный, с хвостом, с крыльями летучей мыши, с огромными рогами и с угольком во рту, на руках пальцы с когтями, нога лошадиная.

8. Смерть, скелет с косою.

9. Рахиль, в жидовском костюме, с ребенком на руках.

10. Воины, с копьями, в шлемах, в латах.

Явление первое (Из партитуры № 1)

ХОР.

Пинию время и молитвы час, Христе рожденный, спасы всих нас.

ПОНОМАРЬ (говорит без пения).

Восстаните от сна и благо сотворите, Рождшагося Христа повсюду возвестите, Сие вам, людие, охотно глаголю: И благословите: пойду да позвоню.

Он подходит к колоколу, который висит в нижнем этаже, и звонит; в то же время выдвигаются в верхнем этаже горящие свечи и освещают фон, где предполагается колыбель Спасителя; над этим местом сияние, но ни младенца, ни рождшей не видно.

ХОР, за сценой. Голос № 2.

Ангелы, снижайтеся,

Ко земли зближайтеся,

БогГосподь, который з нами

Днесь,— от вика он был з нами,

Славой неба претосполны,

Вси языци претолыци,

Веселитеся, радуйтеся,

Яко с нами Бог.

Небом земля сталася,

Як Бога дождалася;

Де творец Архангелов,

Там треба и Ангелов.

Славой неба претосполны,

Вси языци претолыци,

Веселитеся, радуйтеся.

Яко с нами Бог.

Як Люцыфер спав з неба,

То там святых людей треба,

49

Щоб поповныть падение, Довжно Христу рожденые. Славой ( и проч.)... Бог сиогодня раждается. Небом земля зполняется, Трепещут Архангелы, Служат йому вси Ангелы. Славой (и проч.)... Я ко с нами Бог.

Явление второе

Два ангела во время пения 3 и 4 стихов второй строфы входят в верхний этаж со свечами, кланяются Вифлеему, потом всем христианам, т. е. зрителям; по окончании пения один из них уходит, а другой, приблизясь к дверям, говорит без музыки.

АНГЕЛ

Возстаньте, пастырие, и бдите зело, Возстаньте и радуйтесь, яко се приспело Рождество Спасово, миру пророками предреченно, Который вже родывся от дивы совершенно; Возстаньте и славте його повсюды, Да узнают о нем окрестные люды.

Ангел уходит.

Разговор двух пастухов за сценою.

ПАСТУХ 1й. Грыцьку! ПАСТУХ 2й. А що, Прыцьку?

ПАСТУХ 1й. Вставай хутенько, выберы ягня маленьке, да пийдем генген на гору, може, ще й мы поспиемо в пору.

ХОР, за сценою. № 3.

Слава буди в вышних Богу,

Дающему радость премногу,

Рожденну, явленну И во яслех безсловесных положенну.

Щоб даровав златыи клиты,

Нам пожыты в ных многие литы.

Спивайте, играйте, Вси людие рожденнаго восхваляйте,

Ты, вертепе, возвеселыся,

Себо в тоби Хрыстос родыся.

Во струнной псалтыри

Рожденнаго прославляйте во всем мири.

Вол и осел його вытають,

Пастырие його прославляють,

И цари государы

От перс и Индии принесоша дары.

49

Явление третье

49

Пастухи приносят ягненка в дар Божественному Младенцу.

ПАСТУХ 1й.

От се ж и мы, Панычу, до вашой таки мосци, Але ж Грыцько с Прыцьком приплелыся в гости; Ось и ягня Вам принеслы из сильского стада, Нехай буде да здорова вся наша громада.

ПАСТУХ 2й.

Да годи лыш, Грыцьку, тоби тут блеяты Да нум проздравляты,

Може, кому чы не час й до стада чухраты. ПАСТУХ 1й.

Як так, то бувай же, Панычу, здоров, Да й нам дай, щоб и мы такы булы здоровы, Да из сих чижмачкив обулысь в сапьяновы. Благословы ж сей пидарок выд нас прыняты, А нам дозволь погуляты. Скрыпка за сценою играет дудочку. Оба пастуха танцуют и приговаривают:

Зуба, зуба на сопилку!

ПАСТУХ 2й.

Спасыби   ж Вам, мы б довше тут гулялы. Дак хлиба из дому не бралы.

Уходит.

Явление четвертое

В нижнем этаже начинают следующее действие: воины входят и уходят; хор за сценой начинает петь; Ирод с телохранителями тихо идет к трону через сцену.

ХОР, за сценой. № 4.

Днесь Ирод грядет в страны своя выфлеемския, Плиныты вси храмы, Дабы зыскаты Хрыста нарожденна, От триех царей йому извещенна, Со воинством премногым. И велив же он во своем повити Живущие в нем вся диты избити, Во двоих летех и ныжайше, Во триех летех и множайше, О Ироде преокаянный! Ирод гордо садится на троне, телохранители удаляются.

Явление пятое

Три восточные царя идут тихо к Ироду

ХОР, за сценой. № 5.

Шедше трие цари Ко Христу со дары, Ирод их пригласи, Куда идут? испроси.

ИРОД встает, встречает их и говорит:

Царие и друзи, куда шествие ваше?

И кому такие драгие дары и поклон приношаше?

ЦАРИ, со смирением:

Ко Христу новорожденному идем поклон отдати, Дабы в милости его век свой пребывати.

ИРОД.

Да где ж он родился? если в моем царстве. То невозбранно идите, ищите, Прошу же и меня вскоре о сем известите, Ибо и аз пойду, ему поклонюся, И яко пред сильным царем смирюся. Цари переходят в верхний этаж; Ирод садится.

Явление шестое ХОР, за сценою. № 5.

Отвещаша йому. Идем к рожденному; К рожденному идите И мя возвестите. Аз, шед, поклонюся, Пред Христом смирюся, Воздам честь обычну, Цареви прылычну.

Звезда идет чудне 3 восток на полудне,

здесь звезда появляется в верхнем этаже и предшествует царям,

Над вертепом сияет, Царя Христа являет.

Цари подходят к Вифлеему и кланяются. 76

ЦАРИ.

Се к тебе, Христе, Царю нарожденный,

Да будем сылою твоею огражденны!

Прийми труд наш.

Мы бо приидохом ти витати

И смиренный поклон тебе оддати.

Цари уходят; их встречает ангел. Явление седьмое

АНГЕЛ.

Куда, царие, мыслите идти? не к Ироду изнову Иным путем идите, повирьте сему слову. Ирод вам, как вы в його булы, говорил лукаво; Вы же не слухайте його, да идите направо.

ЦАРИ.

Благодарим тебе, ангеле, а найпаче Богу, Що ты в пути нашем показал дорогу; Проведи же нас, ангеле небесный, Да не имать в руки нас Ирод сей лестный.

Цари с ангелом уходят.

Явление восьмое

Действие в нижнем этаже. Ирод сидит на троне.

ХОР, за сценой. № 5.

Ангел к ним вещает, На путь наставляет, Иным путем идите, Ко Ироду нейдите.

Волфы возвратишася,

У Ирод не быша,

Вспять, вспять возвратишася,

Не вотще труди шася.

Пришли в страны своя, Христа славословя, Чают с ним небе жыты Ему ж навик служыты.

ИРОД, разъяренный, кричит:

Какой, какой урон нашей царской славе! Насмеялись мне дураки в моей же державе!

51

Я послал их в Вифлеем, чтобы испытаты О необыкновенном сем рожденном дитяты; Но они мне о нем весть не предложилы. Как простого мужыка меня обольстылы.

Еще сильнее кричит. Раскаленная утробо! не вим, что чыныты. Аз есмь царь, на земли хто мя можеть слыты? Пошлю вирные рабы, штоб його убыты. О храбрый мои вой, предстаните зде! Верно вы мне должны служити везде.

Явление девятое

ВОИНЫ, входят во все двери и разом говорят:

Государю наш, почто требуеши нас?

Мы здесь всегда предстояли

И приказы твои всегда выполняли;

Не может же сему во веки статься,

Чтоб смел кто твоей державе посмеяться.

ИРОД, сквозь слезы:

Однако же волфы меня осмеяли Да и царский приказ ногами попрали', Обойдите ж моя грады, вси мои пределы. Убивайте всих младенцев, коих бы обрелы.

ВОИНЫ.

Государю, приказ твой выполныть готовы. Мы на всих врагов твоих возложим оковы.

ХОР, за сценой. № 6.

Перестань рыдаты,

Печальная маты!

И на радость преложися,

К царю приближися.

Не и мы за шкоду,

Видя, яко воду,

Кровь изливаемых

И убиваемых;

К жизни непременной.

Ко смерти нетленной.

За живота страту

Приемлють за плату. (Ыь)

51

Явление десятое

ВОИН, ведет Рахиль с грудным ребенком и говорит со злобою

Ступай, баба, ступай! не вгинайся, ступай!

К царю:

Вот, царю, твой приказ мы добре спальняли,

Во всих гарадах детей убивали,

Се адин из младенцев в царстве юж застался,

Я долго за его матерью ганялся,

Се последняя жива пред тобою.

Мать хочет замикыть смерть його собою.

ИРОД.

Я царскому слову не могу изменить И велю тотчас не мать, а отроча убить. Воин схватывает на копье ребенка.

РАХИЛЬ.

Ах несносная печаль дух мой снидает, Что сей лютый воин чадо убивает: Вырвавшы из недр моих, хощет погубить!. О нещастие мое, что буду чыныты? Щастливы те жены, кои не раждают, Скорби и печали вовсе не знают. Бьет себя в груди; воин уходит.

ХОР, за сценой. № 6.

Ирод несытый Велыть убиты, А воин терзает И убивает.

№ 7

Маленкии чады Вси пребудут рады, Тым бо с неба платят, Що живот свий тратят За Христа и Бога; То им мзда премнога, Малым отрочатам, Закланным овчатам.

РАХИЛЬ, к Ироду:

Умилосердысь, царь, и возвраты мни чадо! На що исго убил? оно еще есть младо!

52

ИРОД.

Полно, баба, полно шуметь! Об убитом нечего жалеть.

ХОР, за сценой. № 6.

Не плачь, Рахиле, Що чадо на циле: Не увядають. Но процветають (Ы$) Вольныи крылья Новой святыни; К Богу и сыну Имиеш прычыну: (ьі5)

№ 7

Твое бо пернате Небом суть узяте; Путь прошедше тисный, Побидныи писны Поють Царю славы, Иже их избавы, От ситей ловящих, В пагубу губящых. (Ых)

РАХИЛЬ, к Ироду прямо:

О Ироде пребеззаконный, мучителю стопекельный.

Якую ты в дитях вину обритаеш,

Що смертию от сосцев нашых отрываешь?

Явление одиннадцатое

ВОИН, вбегает, выгоняет Рахиль и уходит за нею. Ступай, баба, ступай! здесь балов не точи!

ИРОД, тихо, сам с собой:

Увы, кая сих времен зделалась премина? Думавшу мни вечно жить, блызыться кончына, Однак же я с смертию сражаться буду.

Громко:

Вой вирные мои! станьте у порога,

И да смерть не убижыть, ловить якомога!

52

Явление двенадцатое

ВОИНЫ, входят толпой во все двери и становятся у порогов. ХОР, за сценою. № 8

Тут смерть выходыть. речет к нему выну:

Почто дерзнув пролыть кровь неповынну?

За ню же, реку, стяжу твою душу

И пригласыты други свои мушу.

О Ироде преокаянный!

Явление тринадцатое

СМЕРТЬ, входит, воины, испуганные, убегают.

Що ты, Ироде несытый! Почто се болтаеш И мене убиты Воям повеливаеш? Из пропасты ада Будеш ты знаты, Неповынны чада Як убиваты. Выйды, брате, друже, Мени пособыты, Кровопыйцю Ирода От земли стребыты!

Явление четырнадцатое

Сперва под полом, а потом за сценой все громче и громче, басом, слышно:

Гуп, гуп, гуп, гуп, гуп. Потом входит чорт и продолжает: гуп, гуп.

ЧОРТ, к Смерти:

Почтося, моя другыня, зовеш на пораду? Тотчас умерщвлю й препоручу аду.

К Ироду:

А покуда ты, несытый Ироде, будеш спорыться з

моею сестрою? Разви ты не хочеш брататься зо мною?

К Смерти:

Поднымы, сестро, косу! вдар його во главу! Щоб зналы повсюду нашую державу.

Уходит.

53

Явление пятнадцатое

53

Ирод привстает; от страху решился на смелость и дьячковским голосом кричит на Смерть:

Што мя словеси стращаеши? СМЕРТЬ, тем же голосом:

Разви ты мене и до днесь не знаеши?

ИРОД.

Аз есмь богат и славен, И несть нихто мне равен.

СМЕРТЬ.

Слава и богатство прейдуть!

Сей косы довольно взмаху,

И мертв уже человик от страху.

ИРОД.

Косы ты, баба, траву своей косою, Не тебе, машкаро, спорыться зо мною! Я могуществом и сылою Заставлю тебе покорыться.

СМЕРТЬ.

Безумие! Всиого свита я сильний нахожуся. Изначала вика никому не клонюся, Азь есмь монархыня, всиого свита пани, Я царыца суща на всякыи страны. Князие и царие пид властью моею, Усих вас я посечу косою своею. Дает удар косы по Ироду, тот падает и долго трепещет; Смерть

уходит.

Явление шестнадцатое

ХОР, за сценой поет в то время как Ирод все еще в конвульсиях. № 8.

Дерзай, от смерти посечен косою, Да идет во ад и живет с тобою; Ты будеш тамо всегда пребываты, О Ироде преокаянный!

Сперва под сценою, потом за сценою слышно опять:

Гуп, гуп, гуп.

Явление семнадцатое

ЧОРТ, входит, хватает в объятия Ирода и басом, отрывисто, протяжно говорит:

Друже мий вирный, друже прелюбезный! Довго ждав я тебе в глыбочайшей бездни.

Еще громче и скороговоркой:

От так беруть, от так несуть Роскошникив свита! Понеже дать не могуть Пред Богом одвита.

ХОР, за сценою. № 8.

Не видав же он, що изтребыться И царство його вконец разорыться. Заслуга його знатна всим и явна. За то й пекельна бездна изготованна. О Ироде преокаянный!

Занавес опускается.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Действующие лица в своих национальных костюмах; действие второе в нижнем этаже.

ДИД.

БАБА.

ДИД.

Явление первое

Дид и баба.

От теперь и нам припало, Як Ирода вже не стало; Потанцюймо ж, молодычко, Мий ружевый квит, хоть мало.

Гляды лышень, сучий диду, Щоб не ввел танци в лыхо, Забрались бы у тисный кут, Да хлиб соби йилы б тыхо.

Да що ты мени бовтаєш,

Чого и сама не знаєш.

Ты говорыш ричь сю лишню.

54

А я б тоби сказав пыйты Пид черешеньку, пид вышню.

ХОР, поет. № I,

Дид с бабою танцуют.

Ой, пид вышенькою, пид черешенькою Стояв старый з молодою, ") . .

о } "15

Як из ягодою. )

И просылася, и молылася: Пусты мене, старый диду,   \ ^ На улыцю погулять.     )

Ой, и сам не пиду, и тебе не пущу. Хочеш мене, старенького. Да покинуты.

Ой, не кидай мене, бабусенько моя.

На чужой сторони   .

А,  ї Ьіі

Пры лыхии годыни. )

Куплю тоби хатку, ише й синожатку, И ставок, и млынок,

И вышневенькии садок. С

Ой не хочу хатки, ани синожатки. Ни ставка, ни млинка,     « Ни вышневого садка. |

Ой, ты старый: кахи, кахи!

А я млада: хихи, хихи!

Да годи ж, годи ж, годи ж бо вже!

Кланяются публике и уходят, с перепугу, увидя солдата, который им кричит: «Кой чорт вас здесь развеселил» и проч.

Явление второе

СОЛДАТ, на дида и бабу:

Кой вас чорг здесь разносил? Ведь тотчас патащу к ахвицеру, Штаб вы знали крестиянску веру.

К зрителям:

А, здрастуйте, честные гаспада! Не було ль тутечки здесь салдат?

54

С ними времечко правее™ я рад; Но как оных здесечка тут нет, То примить, распада, мой привет.

Речь:

Я салдат прастой, не богослов,

Не знаю красных слов:

Хотя я отечеству суть зашита.

Да спина в меня избита;

Читать и писать не вмею,

А гавару, што разумею;

Ноныча люди веселяться,

Да й подлина, как не удивляться:

Христос в вертепе народился,

А Ирод окаянный сказился;

Бояся царства лишиться,

Вздумал детской кровью омыться.

За то Иродушке пришлось жестоко,

Как черти тащили в ад его глубоко.

Каковую весть вамста сообщаю

И вас Христовым Рождеством поздравляю.

Явление третье

Солдат и Дарья Ивановна.

СОЛДАТ. А, Дарья Ивановна, каково живете?

ДАРЬЯ ИВАНОВНА. Скучаю за вами, Игнатий Парамонович.

СОЛДАТ. Благодарю вас за память.

Цалуются, скрыпки играют камарицкую, танцы, вдруг слышен барабан, № 2.

Ах, Дарья Ивановна, барабан слыхать! Мне треба в поход ступать.

ДАРЬЯ ИВАНОВНА, цалует его.

Прощайте, Игнатий Парамонович.

Явление четвертое

Цыган на коне.

Монолог

Дягы, дягы; забув, батю, дугы! На шля в дарыдаты, Бо йду проздравляты.

55

К зрителям:

Крыця не лошыця, кремень не кобыла,

Як бижыть, аж дрыжыть, як впаде, то й лежить.

Кобыла падает, а с нею и цыган в снег.

Пху! побыла б тебе лихая да нещастлыва годына!

Препрепрекаторжного батька скотына.

Щоб тоби ни стрыло, ни брыло.

Щоб тебе на свити не було!

Одын в роти зуб держався,

Да й той тепер у снегу зостався.

К зрителям:

Панове! хто хочет, будемо миняты! Далыби, що йейи стоить продаты.

Немного помолчав:

Нихто ни шажка, ни копиечки не хоче даты?

А тут то суча кобыла брыкуча,

Хоч ребра в йейи й дуже выдно,

Да все ж за год вона раздобри е,

Колы жыва буде, боятымутся люде,

Хутко бига.

Бьет кобылу плетью и кричит:

До шатра! до шатра! до шат(5а!

Кобыла вспрыгивает и убегает.

Ох, юсты ж, юсты, смадженой капусты! Хочь бы смальцем зашароваты Да добре попироваты.

Явление пятое

Входит цыганенок; сын.

СЫН.   Йды, батько! маты казала вечерять. ЦЫГАН.   А що ж доброго вы там наварылы? СЫН.   Казала маты: ничого. ЦЫГАН.   А хлиб же ие? СЫН.   Де б то взявся? нема.

ЦЫГАН. Так дарма; я тут с людьмы добрымы погарцюю; А вы вечеряйте соби здоровы.

Цыганенок уходит.

55

Явление шестое

Входит цыганка с кувшином в руке.

ЦЫГАНКА.

Гараську, Гараську!

Изйила собака порося и паску,

Да ще й перець вынюхала!

Тепер кого пеняты?

Нигде й хлиба взяты!

ЦЫГАН.

Ой, жинко, жинко; я шекмонодек, Фунфунфонфора!

У мене що ни день, то копийка свижа.

Чи молочка? той на, на!

А чи сальца? то й на, на!

А теперьто ж я з голоду вмыраю.

ЦЫГАНКА

Э, старый котюго! ще й тоби мене

Отсе дратоваты? А як знав бы ты соби михом подуваты Да зали зо горячее молотом коваты. Як ударю я тебе кичвою сиею, Не будеш ты знущатысь над бидностью моею.

Дает ему пощечину.

ЦЫГАН, грозит ей плетью.

Ой, жинко, як начну сергием лататы, То вся шкура на тоби буде трищаты.

ЦЫГАНКА.

И не лай же мене, И не бый же мене: Прынесу я борщыку В полывяным горщику,

ЦИГАН.

Хутко ж, жинко, да не бавсь. Цыганка уходит и опять возвращается. ЦЫГАНКА.

Тутто страва, тутто люба! Покоштуеш, звысне губа.

56

ЦЫГАН.

А дай же покоштовать.

Пьет из глечика, потом плюет и говорит с досадою:

Ге, побила б тебе годына лыхая! Така твоя й страва, як и ты, дурная: Твий борщ да походыв на ракову юшку.

ЦЫГАНКА. Кыдала, мый мыленький, й цыбулю й петрушку; А для свого господаря, Й кусок сала из комара.

ЦЫГАН.   Гайда ж до шатра дитей годуваты,

А колы хочь, то й вернись, да нум танциоваты.

Скрыпка играет. № 3. Цыган поет и танцует с цыганкою.

Чом, цыгане, не ореш? Бо немаю плужка! Тыльки в мене пояс е; за поясом пужка. Чом, цыганко, не прядеш? Бо не вмию прясты. Изза гаю Выглядаю. Щоб сорочку вкрасты. Ходим, стара. До шатра, Що мае Бог даты!

Фун, фун, фонфора! Проживем без хаты. Танцуя, уходят.

Явление  седьмое

ВЕНГЕРЕЦ, в гусарском платье.

Терентенбасса, маленька басса, велыка басса, Мои поля, моя вода, мое блато, мое в блати, мое все. Входит мадьярка. А, здраствуй, мадьярко! Цалуются. Скрыпка. № 4. Поют и танцуют.

Гуссар коня наповав, Дзюба воду брала, Гуссар писню заспивав, Дзюба заплакала. Не плачь, Дзюбо, моя любо, доки я з тобою, Як пойиду я од тебе, заплачеш за мною. Ой, хто любыть печерыци, а я люблю губы, Ой, хто любыть молодыци, я горнусь до Дзюбы.

Цалуются и уходят.

56

Явление восьмое

Явление девятое

Входит полька.

ПОЛЯК. А, як ся маш, моя варшавянко? ПОЛЬКА. Будь здрув, мой коханко.

Цалуются.

Скрыпка. № 5. Поляк поет. Оба танцуют.

Сивы коник, сивы, зелиона кульбака; Заехалем до ней — нехце ме собака. Не жалуй, дивчина, барылечки вина, Бо собе достанеш добрей матки сына. Же бы ты ведзяла, цо о тобе мысле,

Скопилась бы до мне .........

Хыбабым мусяла в Кракове не бываць, Жебым не умяла краковяка спеваць.

Во время танцев мальчик выходит из дверей и начинает танцевать вприсядку за спиною своего пана; тот, делая па назад, опрокидывается и кричит, лежа на полу:

57

Поляк и мальчик.

ПОЛЯК.

А но тута за галаце! Нех дзембло везме гайдамаце! Идьзь, хлопку, ведзь до мне кохану, Я ту краковьянку вытанцевать стану.

Мальчик уходит.

К зрителям:

А цо, панове? Же бы вы знали, цо я естем з дзяда, Из прадзяда шляхтич уродзеный.

Я былем ве Львове,

Былем и в Кракове,

Былем и в Киове,

Былем и в Варшаве,

Былем и в Полтаве,

Былем в Богуславе. Падам до ног ясневельможнего пана.

Называет по фамилии хозяина дому.

Зычу здрувья и многа лята.

А пудзь до дзембла, лайдак; батогами забию.

Вспрыгивает и все уходят в ту минуту, когда за сценой песня раздается:

Да не буде лучше, да не буде краще, Як у нас да на Украйни! Нема ....... нема......

Явление десятое

Запорожец.

Входит в красных шароварах, в полной одежде, с люлькою и с булавою, за спиной бандура.

ЗАПОРОЖЕЦ, к зрителям:

Гайгай, панове! що то як я молод був! Тото в мене була сыла:

.....бьючы й рука не млила.

А тепер выд .... и блоха сильниш здается,—

Плеча й руки болять, уже сыла рвется!

Ой, вы лита, лита, поганая справа,

В морду хоть зацупыш, вже на та росправа

Ой, бандура моя золотая,

Колы б до тебе шынкарка молодая.

Танциовав бы з ею до смаку, до смиха,

Одцурався б я ею навики от лыха,

Бо бач, як заграю, не одын поскаче,

Да к тому весилью, може, хто й заплаче!..

Я козак, горилку пью, люльку я вжываю,

Е шинкаркы в мене, а жинки не маю.

А вас, панове, святками поздоровляю.

Явление одиннадцатое

Запорожец и Хвеська.

ЗАПОРОЖЕЦ.

А, здорова, шинкарко,

Здорова, полтавко,

Як я тебе давно бачыв!

ХВЕСЬКА.

Як бачылысь у Чыгрыни, Да й доси ни.

58

ЗАПОРОЖЕЦ.

Так, Хвесю, так' любко, голубко моя; Як бачылысь у Чыгрыни, да й доси ни. Поцилуй же мене по знакомосты в крутый Мий усок! От так — цмок! поцилуй же Ще в чупрыну хоч разок! от так цмок. Поцилуй же мене в булаву й в бандуру. Добре! Тепер потанцюймо! Скрыпка. № 6. Танцуют. По окончании пляски Хвеська уходит.

Од так же! и пошла!

Явление двенадцатое

ЗМЕЯ, ползет, и когда запорожец стоит в раздумьи, она кусает . его за ногу и уползает.

ЗАПОРОЖЕЦ.

Ой лышенько, гад, гад!

От чорт йому й рад!

От се ж и укусыла.

Ой, хоч бы цыганочка да поворожила.

Явление тринадцатое

Цыганка входит; Запорожец лежит.

ЦЫГАНКА.

Ох, мий мылый, волошыну чорнобривый! От се ж тоби суча Хвеська нарядыла, Що тебе гадюка укусила!

ЗАПОРОЖЕЦ.

Поворожы, будь ласкова, Далыби отдячу.

Хоч не зручь, дак хоть не вкыдки.

ЦЫГАНКА.

Ходыла цыганка по горах, долынах, Носыла писок на вылах. Скильки останется на вылах писку —

Шепчет так, чтоб запорожец не слышал, но тот слышит.

Стыльки б у тебе осталось, козаченьку, духу.

Громко:

Ты зовсим здоров, вставай,

58

Да дохид давай.

ЗАПОРОЖЕЦ, встает.

Потанцюй же зо мною, бо дам прочухана. Скрыпка. № 7. Танцуют.

ЦЫГАНКА.

Не жалуй, батеньку, копиечки, да дай дви. ЗАПОРОЖЕЦ.

Що ты кажеш, цыганко? я недочуваю.

ЦЫГАНКА.

Да я й сама, козаче, знаю.

То я кажу: не жалуй копиечки, да дай дви.

ЗАПОРОЖЕЦ.

За що, або й на що тоби, скажи, будь ласкова. ЦЫГАНКА.

Я б соби, голубе мий сызый, рыбкы купыла. ЗАПОРОЖЕЦ.

Може б ты, цыганко, й товченыки йила. ЦЫГАНКА.

Ох, йила б, козачебурлаче: да де ж то их взяты?

ЗАПОРОЖЕЦ.

Цаплено ты голова! чому давно не казала, Я б тоби повну пазуху наклав.

Булавой бьет ее снизу под спину.

От тоби товченыкы! От тоби товченыки!

Цыганка, подпрыгивая, убегает.     '

Явление четырнадцатое

ЗАПОРОЖЕЦ. Танцует. Скрыпка. № 8. Потом говорит:

Пииты лышень до Хвеськи да выпыть хочь пивквартывку, бо дуже щось сухо на языку.

Стучится в дверь.

Хвесько, Хвесько! а Хвесько! Сердце, видчыны! видчыны, будь

59

ласка! хиба ты не чуєш? бодай ты зозули не чула. Кажу тоби, видчыны, бо й двери выставлю и викна побью.

Отступает несколько шагов назад, потом разгоняется и лбом высаживает двери, скрывается за сцену.

Явление пятнадцатое

ЖИД. В нос и с протяжным ударением в словах:

Ой, вей мир, савафияне;

Як гналыся, пак, фараоняне,

Явреев сам Бог засцысцае,

За огненным стовпом их ховає,

Цудо друге луцце ще зробыф,

В Цермном мори вийско затопыф.

Мовса, Гарун, Дувид, святый,

Воны вси бацылы, цула тыи.

Взе скоро оттый цас прыде,

Сцо хтось то нас кругом обыйде

И сказе, пак, так:

Цесны Явреи! я Мессияс вас!

Теперь я нар, и свит вес нас.

Явление шестнадцатое

Входит жидовка.

ЖИД.

Теперь, Сюро, нум танциоваты, А писля горилку перепродаваты.

Скрыпка. № 9. Жид танцует и поет:

Ой, вей мир, татуню! Ой. вей мир, мамуню!

Ой, ой, ой, ой! Було у нас вийска Цотыри тысионцы: На тым вийску сапки Усе из заионцы. Ой. вей мир, татуню! Ой, вей мир, мамуню!

В это время запорожец стучится, перепуганный жид кричит:

Бизы, Сюро, до хаты, гросы ховаты, Бизыть гайдамака, буде грабоваты.

Жидовка уходит.

59

Явление семнадцатое

59

Запорожец и жид.

ЗАПОРОЖЕЦ.

А, здоров, жидовыну, Ерытычий сыну.

ЖИД.

Здоровзе був, мылостывый пане.

ЗАПОРОЖЕЦ.

А що теє ты в барыльци несеш?

ЖИД.

Сабасковую горилоцкуз, пане,

ЗАПОРОЖЕЦ.

А кеж и мени, покоштую.

ЖИД.

Ты з у мене и так, козаценьку, багато напыф. Да й гросей не заплатыф.

ЗАПОРОЖЕЦ.

От и притулыв горбатого до стины; Вы, бачу, вси жыды дурны. Колы ж я у тебе горилку пыв Да й грошей не платыв? Мабуть, ты не знаєш, як мене й зовуть.

ЖИД.

Ты ж, пак, Максым.

ЗАПОРОЖЕЦ.

А, брешеш, поганцю: я з вику Протыс. Махает булавою.

ЖИД.

Нехай зе будеш и прокыс! На, на! горылоцку пый, Да тыльки мене не бый.

Открывает чоп, запорожец пьет из барила, жид держит барило и трясется от страху.

ЗАПОРОЖЕЦ.

Не трясыбо, гадючий сыну, а то зубы побьет.

жид.

Пый, скильки дуз.

ЗАПОРОЖЕЦ.

Отце, яка мицна жидывска горилка. Але ж, як я бачу, то вже я упывся.

Падает на землю, жид становится на него и душит его коленями.

ЖИД.

А! цузои крови напывся. Да й сам скрутывся.

ЗАПОРОЖЕЦ.

П1о се по мени лазыть? глянь, глянь! Э! се жыд так на мени порается; Чи так же в нас бьють?

Машет булавою.

ЖИД.

Ой, вей мир, гевулт, вух! вух! ЗАПОРОЖЕЦ.

Я ще й не вдарыв, а вын крычыть — опух!

Наносит удар булавою, жид падает.

У нас як бьють, дак с прытыска, с видвагы. Не гадючий же жид,зразу и скрутывся! Де лыш тыи макогоны, чы правдоньку звоны? Пийду по його душенци бевкну хоч раз.

Подходит под колокол и звонит головою.

Що воно такеє? на вищо похоже? Пид хуртовину була б добра шапка, Ще б и брязчала з потылыци; От тогди хоч який машталир То б звернув з дорогы.

Да й горобцям пид негоду добре тут ховаться,

А може, й на вершу вин прыгодыться.

Якбы то в болото його застромыв,

Тото б то ракив наловыв.

Пииты ж, да жыда заволокты,

А то залиг дорогу, нильзя й разходыться.

А да бак, як бак чорта велычають?

Авжеж неяк, як може дидько.

Гей дидьку, дидьку, дидьку — го!

Ходы, будь ласков, вызьми жида,

Твого таки ж родного дида.

61

Пекельным буде з його жарке; А чи ты зроду, дидьку, йив таке! Буде зо всих вас на цилый пист, Видпасешся, пидымеш хвист.

Прячется за дверь.

Явление   восемнадцатое

ЧОРТ.

От тепер я дождався, Що жыд мени достався.

Долго смотрит на жида. Запорожец подкрался и ударил его булавою.

Отсе ты й доси не однис? Який с тебе проворный бис?

Бьет чорта снова.

Несы ж, несы, да кушай на здоровье.

ЧОРТ.

Гуп, гуп, гуп.

Уносит жида.

Скрыпка. № 10. Запорожец танцует.

ЗАПОРОЖЕЦ.

Ище колы б найты уньята ледащычку. Щоб враг узяв, абы лыш не пьянычку, Бо я, прызнаться, й сам пьянычок не люблю.

Явление девятнадцатое

Униатский поп

ЗАПОРОЖЕЦ.

Про вовка промовка, аж дидько вовка и несе. Высповидай мене, попе, пид попынкою.

УНИАТСКИЙ ПОП.

Признавай грикы предо мною, покайся, Перед схизматскыми попы не признавайся.

ЗАПОРОЖЕЦ.

Чого соромляться? панотче, розкажу, що знаю.

61

УНИАТСКИЙ

ПОП.

Благо сотворити, аще ничего не утаиши

Я змалку мандрую по свиту;

Я быв......

Не быв униатских я попыв, 3 живых з йих кожу я лупыв. Воны над козаком ждуть смерты, Щоб в домовыну скорийше заперты; Таскають, спивають, смиються, А на помынках як попьються, Дак тильки не танцюють, Мов кони козацьки гарцюють.

ПОП.

Треба тоби до косциола ходыть, Часты поклоны треба быть.

Э! Бач? я з вику в косциол не ходыв, Поклонив не быв, хиба тебе побью.

Униат бежит со всех ног.

Явление двадцатое

Монолог запорожца.

А що? утик? а добре дуже я зробыв, Мов десять жыдив побыв. Утик! а то пришлось бы чорта знову зваты, Щоб униатського попа да чортови отдаты.

Скрыпка. № 7. Танцует.

От се ж як я дуже вморывся, Мов коло плуга день возывся. Треба лягты да заснуты, А ранком можно и до Хвеськи, Де лыснуты мокрухы.

Ложится на правый бок. Так лягты не гар но.

Ложится на левый бок. А так ище гирше.

Ложится на спину.

ЗАПОРОЖЕЦ.

УНИАТСКИЙ

ЗАПОРОЖЕЦ.

11657

97

А так то за певне який дидько задушыть, Бо я слабовытый.

Гайгай, панове! шо то як я молод був!

Ложится на брюхо.

Ляжу, бак, так, як мий батько колысь спав!

А я його добре знав.

Теперь нехай на шыю хто сяде,

Устану рачки да й повезу, як вил.

Явление двадцать первое

ДВА ЧОРТА. Входят и хотят взять запорожца; одного из ловит за хвост; другой убежал. Запорожец тянет чорта зі к свету.

Монолог запорожца.

Ух! Чорт у баклаг влиз!

Що се я пиймав? чи се птычка9

Чи перепелычка? Чи се тая сынычка,

Що вона й не дыше, Тыльки хвоетыком колыше. Глянь, глянь! яке воно чуднее

Да, далиби, страшнее, Очи з пятака, А язык вывалыв, мов та собака? Де ты груды соби поздырав? Може глыд да грушы крав? Поверныся, подывлюсь, яке ты из заду.

Чорт поворачивается, запорожец его осматривает.

Эге! воно, бачу, й крыльца мае, Се ж то те, що ничью литае, Да куры хватає.

Стоит в раздумьи.

Се да те, кажу я,

А воно той конык,

Що по полю скаче,

Да хрущив ловыть.

Колы скаче, то уже ж

Танциовать умие;

А може, не смие!

Ось, ну лышень, не соромляйся!

Погупцюймо трохи,

Повтикають блохы.

62

Скрепка. № 8, Заюпожец танцует, о чорт стоит.

А що ж се ты стоиш, як кожух замерзлый? Бьет его булавой. Скрыпка № 8. Танцуют оба. Чорт в такт приговаривает

Гуп, гуп; гуп, гуп, гуп. Запорожец, ударив его булавой, говорит:

А ну, лышень, геть; ты.........

Чорт бежит в испуге.

А що? утик? не так було ще з йим робыты; Колы вын.... то треба було вбыты.

К зрителям:

По сий мови, будьте здоровы Мени прыходытся, панове, С писни слова не выкыдать, А що було, барзо прошу Об тому лыхом не помынать. Пойду тепер соби в куринь Вику доживать.

Уходит

Явление двадцать второе

Входит свинья, подходит к иродову трону, ложится под него так, что только зад изпод трона виден. Входит хозяин свиньи и стегает ее плетью.

Аля! аля! аля ж, кажу! вона нибы не чуе. Що там вона рые свинячою мордою; Эге! треба жыдам оддать; Вона давно хотила здыхать.

Явление   двадцать третье

ЦЫГАН

КЛИМ

ЦЫГАН.

Здоров був, Флыме! Здоров був, цыгане! Яку вона кару тоби зробыла?

4*

99

КЛИМ.

Весь город порыла. Капусту й пастернак поила.

ЦЫГАН.

Отдай нам ей, мы ей научым

Холянды танциоваты.

В город не буде вже скакаты.

КЛИМ.

А я думав, що вин купыть, А вин ей даром лупыть! Пане купче! тикай.

Явление двадцать четверт

ЖЕНА КЛИМА.

Чоловиче, до нас,бачу, И кондяк прыпхався.

КЛИМ.

Э! я, жинко, його Давно сподивався.

Жена уходит.

ДЬЯЧОК.

КЛИМ.

ДЬЯК.

Явление двадцать пятое

Дай Бог здравствовать, Климе!

А дай Боже рану бакаляру! Ты наштаки, кондяче, Возьмы соби отсю свыню, Бо в город все скаче.

Ци, ирц, ци, ирц, ферчик! Иже, виды, аз, наш, есть, Спыши ко мне зело. Климий сотворил нам честь, Дав свиняче тело.

63

ИВАНЕЦ.

ДЬЯЧОК.

Явление двадцать шестое Аз путешествую, кое ваше дело? Взем сие бремя, неси в наши клети.

ИВАНЕЦ.

Помозите ю на рамо подьяти.

ДЬЯЧОК.

Возгласи: аля, аля! в школу пирья драты.

ВСЕ.

Аля, аля!

Иванец уходит.

Явление двадцать седьмое

ДЬЯК, благодарит Клима:

Гевал, Амон и Амалык

И вси живущы в Тыри,

Возрадуются доброти

И воспоють в эфири.

Мы вашу обреченну жертву,

Хоть живу, хотя мертву

Со благодарностью приемлем

И выю вам объемлем.

КЛИМ

И тоби теє ж од нас, пане кондяче. Дьяк уходит.

Явление двадцять восьмое

КЛИМ.

Цывысь, як пресучий дьяк подяковав гарно, Що аж в мене слезы в вичью навернулысь. Да, правда, есть за що й дяковать: Свыня хочь куды свыня. Ребра так и свитяться.

64

Явление двадцать девятое

Прячется под иродов трон.

Отеж, доцыкався! й козу загубыв.

К зрителям: Панове громадо! чи не бачыли козы? Що то було в еии солодке молоко! По дви дыйныцы молока давала, Теперь вона, бидна, як в воду упала. Одна бида не мынулась,

КЛИМ

ЖЕНА.

КЛИМ. Цыцы! КОЗА. Меее! КЛИМ. Цыцы! КОЗА. Меее! КЛИМ. Цыцы! КОЗА. Меее.

КЛИМ.

64

ЖЕНА КЛИМА.

Клыме, чоловиче! До нас бачу из свыняки Принеслы кондяки Обидрану кожу.

От бач, жинко, що я можу! Свыняка б пропала, А платыть дьяку за сына Пора вже настала. Теперь вже мы рощиталысь: Цилы гроши в нас зосталысь.

У нас, чоловиче, з вику товаряки не було, А теперь не стало уже и свинякы, усе загу Тепер потанцюймо, як прежде водылось, Щоб конопельки бильш народылось.

Скрыпка. № I. Танцуют.

КЛИМ. Ходим, жинко, у нас десь козяка була.

Жена уходит.

Явление тридцатое

Входит коза.

Друга навернулась. Вчора довелось заснуть Пыд Лысою горою; Макогоненко Грыцько Выняв у мене с кышени Люльку, крыцю, кременець И на пугу реминный конець. Заколупыв сердце вкрай. Що ни в пекло, ни до жинки, Ани в рай.

А тут козу ще згубыв. Лучше б був еи убив. Пойду, лышень. пошукаю.

Находит. А, моя козонька, моя голубонько, Бач, як вона скаче, мов танциовать хоче.

Скрыпка. № 12. Танцует. Потом полено кидает под трон, коза падает и издыхает.

А що се? скрутылась? скрутылась? Плачет.

Бидна ж моя головонько! козу вбыв!

Поду мив немного:

Понесу ж да отдам собаци шкуру. А жинци пошыю из мяса кожух.

Уходит.

Явление тридцать первое

Артиллерист и мужик. МУЖИК, везет пушку.

АРТИЛЛЕРИСТ. Вези, не отговаривайся.

МУЖИК. А вже ж бо мени та кушка!

АРТИЛЛЕРИСТ, стреляет из пушки.

Виват, господа! ХОР, за сценою:

Многая дета! многая лета! и проч. Занавес опускается.

64

31 декабря. На Меланки, т е. в день св. Мелании, накануне Нозсгогода, каждая хозяйка приготовляет кныши, пироги, колбасы, начиненные гречневой кашей, и вареники. Этот вечер называется богатым, или щедрым. Вечером хозяйка ставит на стол все съестное, засветив свечу перед образами, накурит ладаном и попросит мужа исполнить закон. Муж садится напокути, т. е. в углу под образами; это старшее место; пред ним куча пирогов; зовут детей, они входят, молятся и спрашивают: «Це ж наш батько?», не видя будто бы его за пирогами. «Хиба вы мече не бачите?» «Не бачимо, тату!» «Дай же, Боже, щоб и на той год не побачылы». Тут он раздает детям пироги. Между тем мальчики толпою ходят по дворам и подокнами изб поют щедривки'

Улетив сокол из юлыци в двир. Щедрый вечир, добрый вечир!

(После каждого стиха)

Ой, сив же вин на оконечку, Кватырочку одчиняє, У свитлычку заглядає. Ще свитлычка не метена, Марусенька не чесана, Не чесалась, не вмывалась, На батенька розгнивалась: Сукню пошылы — покоротылы, Черевычки зшылы — да помалылы. * * *

Щедрый вечир! Добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Чи дома, дома пан господар! Щедрый (и проч.; оба первые стиха) Оіі, я знаю, що вин дома (и проч.)... А сыдыть вин в конци стола (и проч.)... А на йому шуба люба (и проч.)... На пояси калыточка (и проч.)... В калыточци сим шелягив (и проч.)... Сиому, тому по шелягу (а проч.)... А нам, братця, по пырогу (и проч.)...

Или:

Щедрык, ведрык, Дайте вареник, Грудочку кашки. Сальця, ковбаски.

Песни эти оканчиваются шутками, приговорками, например:

Вечир довгий; давайте пырог довгий, На всю лопату, з отцюю хату.

Итак, мы прошли круглый їод. Но я, проходя праздники и

65

относящиеся к ним обычаи, не сказал ничего о встрече весны, об обрядах и песнях, с которыми ее принимают.

ВЕСНА4

Чем лучше встретить весну, как не песнями, не играми, не изъявлениями любви? Она сама юность земли, юность природы, всегдавосхитительной: она сама любовь, веселье, наслаждение. С ее появлением все оживает, воды сверкают под теплым небом, под лучом солнца; цветы распускаются в волшебной свежести лунных или темных, но всегда ароматных ночей; все заговорит на полях, по рощам, в водах; все голоса сольются и наполнят душу очарованием; болотные птицы, насекомые, крик домашних животных, бегущих С поля в село, сольются с щебетанием ласточки, с яркой трелью соловья. И мы встречаем весну песнями, и непременно песнями любви.

Веснянки начинают петь с марта месяца, с того дня, в который птичка овсянка запоет свою первую песню. В этой песне слышны слова: «Покинь санки, визьмы виз». В тот же день щуга пробивает лед хвостом.

ВЕСНЯНКИ

Нема льоду, нема льоду,

Нема и переходу;

Колы тоби люба мыла,

Бреды й через воду.

Перебрела дви ричепьки

И половыну ставу,

Не вводь мене, козаченьку,

В велыкую славу.

Ой, сама ж ты, дивчинонько.

Себе в славу вводыш,

Що поздненько, не раненько

По улыци ходыш.

Ой, як мени, козаченьку,

Да раньше ходыты,

Як визьмеш ты за рученьку,

Не мусыш пустыты.

* * *

Розлылыся воды На чотыры броды; У первому броди

Соловейко щебетав,

Зелени сады розвывав; У другому броди

Зозуля кувала,

Литечко казала;

66

У третьему броди Конычок заржав,

Вин дороженьку почав; А в четвертом броди

Да дивчина плаче,

За нелюбого йдучы,

Соби лыхо чуючи.

* * *

Свиты, зоре, на все поле, Закиль мисяць зийде Да до мене мий мыленький 'Вечеряты прыйде. Ой, чи прыйде, чи не прыйде На вечерю тую, А я йому ранесенько Снидаты зготую. Цвилы лозы при дорози Сынесеньким цвитом; Йшов козак из улыци Билесеньким свитом; Не жаль тому козаченьку Поснидаты даты, Що вын иде из улыци. Як стане свитаты.

Весна требует любви; наши девушки это поняли и поют:

Гирко жыть весною Без мылого одною, Без мылого дружочка. Ясного сокилочка.

Впрочем, иногда дивчата подсмеивают молодых людей, оценяя их очень невыгодно:

По три шага молодець, По таляру дивка. По тысячи жинка.

Или:

По тры копы дивочка, По чотыри кисочка, По денежци молодець, Як печеный горобець.

В этих веснянках иногда находим мы жалобы девушки на скуку одиночества; иногда желанье узнать, кто ее суженый; иногда упреки милому за холодность, за скупость на часы свидания. В другой раз противное: наслажденье жизни девической; желанье погулять на воле; тоска молодой женщины, которой нельзя уже пользоваться увеселениями девиц, их играми, их хороводами; например:

Мисяць над водою, дивка на юлыци, Ой, доля да доля, дивка на юлыци. Свекорку, батеньку, пусты на юлыцю; Ой, доля... пусты на юлыцю.

66

Хоч я тебе й пущу, свекруха не пустыть.

Ой, доля (и проч.)... Свекорко, матинко, пусты на юлыцю;

Ой, доля (и проч.)... Хоч я тебе й пущу, зовыци не пустять.

Ой, доля (и проч.)...

То мы находим слезы о том, что она идет за немилого; или упреки подруге в том, что та переловили у ней жениха. Часто говорится о приезде сватов, бояр, о решительной минуте выхода замуж, о разлуке с подругами, о потере воли, о будущем семейном счастье, о недоле с мужем, которого приняла не по любви, о строгости и сварливости свекрови, о разнице свекрови с родной матерью, о тяжких трудах по хозяйству.

Иногда в этих песнях и молодой человек жалуется матери, что он не женат, что на нем лежат работы женские: «Укрип сию. ромень сажу». Не хочет он панночки, не хочет короливны. Он любит дивчину, дочку соседа своего. Он жалуется на то, что за него не отдают дивчины; вызывает ее на тайное свидание 5. Редко в веснянках говорится о весне. Любовь сама по себе весна.

Сравнения девушки с зирочкою, перепелочкою, галочкою, павою, уточкою, яблонъкою, сравнения парубка с горобейком, селезнем, соколом, голубом — эти сравнения душевных чувств и красот с видимыми предметами местной природы беспрестанно встречаются в веснянках.

Они поются ежедневно вечером, по окончании работ, а в праздники и после обеда, дивчата и парубки собираются за селом или посреди села на выгоне; если же село велико, то на нескольких выгонах; парубки выкапывают вершков шесть глубины ров; дивчата садятся и спускают ноги; и когда они поют, когда хороводы одной части села перекликаются в темноте ночной с другими хороводами, парубки стоят за ними, прислуживаются, шутят, любезничают.15

ИГРЫ

Игр весенних много; опишу некоторые.

КОРОЛЬ. Хоровод девушек, взявшись за руки, становятся в круг, всередину входит король, хоровод ходит кругом и поет следующую веснянку:

Королю, край города ходыш, Королю, дивчат оглядаєш, Королю, прыступы близенько. Королю, поклонысь нызенько. Королю, поцилуйсь гарненько.

В эту минуту король цалует одну из хоровода и та становится королем.

67

ПЕРЕПЕЛКА. Перепелка стоит в кругу, который ходит вокруг нее и поет:

Тут була, тут була перепелочка, Тут була, тут була невелычечка!

Эти два первые стиха повторяются после каждого из следующих:

А в перепелкы да головка болыть; А в перепелкы да животык болыть: А в перепелкы да плечыци болять; А в перепелкы да колина болять.

И так далее: ушки, глазки и проч.; при слове «болять» перепелка хватается за часть тела, которую называют; но когда дойдут до следующих стихов:

А в перепелки да старый мужычок, Як иде мужычок, то нагайку несе. Вин нагайку несе, бородою трясе.

Тут за первым стихом перепелка морщится, за вторым приготовляется плакать, за третьим плачет. Вдруг запоют:

А в перепелки молодый мужычок, Молодый, як иде, черевычки несе.

Тогда перепелка начинает прыгать, руками плескать, и другая становится на место ее.

ВОРОН. В ней действующие лица: ворон, мать, дивчина и дети. Впереди становится мать, девушки становятся за нею и берут крепко друг дружку за плечи или за пояс, а первая из них берется за мать; эта первая называется дивчина, красна дивчина, остальные — дети. Они под покровительством матери идут к ворону, который, сидя, роет палочкой землю. Начинается между ним и матерью разговор:

М. Вороне, вороне, що ты копаєш? В. Ямку. М. Нащо?

В. Твоим дитям очи залывать. М. За що?

В. Я понапиковав, понаваровав, а воны прыйшлы, повиидалы, лысточками понакрывали та й пошлы.

М. Чы правда, диты? Дети: Неправда, неправда.

М. Окрутнуся двичы, трычы; чы вси мои диты?

Она считает; потом, видя, что ворон хочет их ловить, кричит: «гайгай!» Ворон начинает бегать, стараясь поймать последнюю; мать бегает так, чтоб быть впереди перед вороном, дети стараются, чтоб не они, а мать была к ворону ближе. Когда он поймает одну, то уводит ее и посадит отдельно, она уже не участвует в игре; немедленно он принимается ловить следующую и, поймав ее, отводит

67

к первой; этак продолжается, пока останется одна дивчина. Тогда ворон садится и опять начинает копать землю. Мать подходит к нему с дивчиною.

М. Вороне, вороне, що ты робыш? В. Ямку.

М. Л в мене есть красна дивчина, та не вдариш! Я пийду на торжок та куплю дивчыни красне намысто.

В. А я вкраду.

М. А я тоби голову пробью.

Д. Вороне, вороне, де твоя каша?

В. На полыци.

Д. Я выим.

В А я тебе кием.

М. Вороне, вороне, що за тобою?

В. Макогин.

М. Бый же мою дивчину навздогин.

Девушка бежит, ворон за нею гоняется с хлыстом и если успеет ударить три раза, то отводит к детям.

Тогда все дети садятся рядом, в лаву, берут друг дружку за руки, и крепко держатся; мать приходит и старается разнять у них руки; тот, которого она оторвет от лавы, принадлежит ей; разумеется, что дети нарочно поддаются; потом садятся опять в лаву и опять сцепляются руками.

После того ворон старается оторвать их друг от дружки по порядку. Оторванные ожидают конца; когда все перейдут во власть ворона, он ложится на землю ниц; дети прячутся; мать не позволяет ему смотреть, и после он должен их отыскать; те, которых не отыскал, вправе его бить, пока он не прибежит под защиту их матери и красной дивчины.

ДУРНЕ КОЛЕСО, или УКРАВ РИПКЫ. Играющие берутся за руки, составляют круг, двое из них подымают руки, обращаются спиною друг к дружке и в паре бегут в противоположную сторону, за ними следуют их соседки; и как они прежде составляли круг лицом к лицу, теперь составится круг спина к спине, лицами наружу. Так как этою манерою бежать неловко, то иные вырвутся из круга, другие попадают, к ним хор обращается с пением двух стихов:

А що? вкрали рипкы? Полетали диткы?

ДРОБУШКА. Игра вдвоем. Две девушки берутся крепко за руки, ноги их должны быть вместе, руки сколько можно вытянуты; они кружатся и поют:

Дробу, дробу, дробушечки; Найившыся петрушечкы, Найившись лободы, Галагала до воды!

С этим словом одна выпускает руки подруги своей; одна из них непременно падает.

68

ГАЛКА. Поют следующую веснянку.

Ой, галко, галко.

Золотая клюшниця,

Стань же нам на помочь:,

З молодымы молодыцямы,

З коаснымы дивыцями;

А ты, Марусю, скочь на конець!

А ты, Наталя, веды танець!

Маруся должна была вести хоровод, а Наталя стояла за нею:, во время песни все машут в такт руками; при предпоследнем стихе Маруся перебегает на самый конец. Наталя становится пеовою и ведет хоровод.

ЩИТКА. Все берутся за руки; одна крайняя стоит неподвижно, остальные ходят вокруг нее, малопомалу она обвита подругами; последняя бегает вокруг этой кучи и поет:

Щитка маленька, Де твоя ненька? На маковци сыдила, Дрибен мачок дзюбала; Дзюб, дзюб, дзюбанець. Ходы, дивко, у танець. А за нею молодець: Не йды, дивко, у танець.

Пропев, она становится поодаль, следующая по ней повторяет то же, и так далее. Наконец последняя станет первою, а та станет щиткою.

ПРОСО. Знаменитая игра, всем славянским народам принадлежащая. Девушки разделяются на два ряда и становятся в десяти шагах один ряд против другого; один ряд поет:

А мы просо сиялы, сиялы. Ой, дидладо, сиялы, сиялы;

Второй ряд:

А мы просо вытопчем, вытопчем, Ой, дидладо, вытопчем, вытопчем.

1. А чим же вам вытоптать?

2. А мы кони выпустым.

1. А мы кони переймем.

2. Да чим же вам перенять? 1 Ой, шовковым неводом.

2. А мы кони выкупым.

1. Ой, чим же вам выкупыть?

2. А мы дамо сто оублив.

1. Не треба нам тысячы.

2. А мы дамо дивчыну.

1. Мы дивчыну визьмемо. Вторая кричит: «Нашого полку убуде, убуде!»; первая: «Нашого полку прыбуде, прыбуде». Из второго полка девушка перебегает в первый, и это продолжается, пока все перебегут. Каждое послец

69

нее слово стиха повторяется, как выше указано, а равно и припев после каждого стиха.

Здесь должен я сказать, что участие мужчин в некоторых играх, казалось бы, необходимо; и я еще помню это участие, мне случалось видать молодых людей, игравших с девушками.

В короле прежде бывал мужчина королем, он уводил из хоровода девушку; другой мужчина вступал в хоровод; в вороне мужчина был вороном. В просе первый ряд был ряд мужчин. С порчею нравов то, что невинно, становится стыдно, потому что в ум приходят такие мысли, которые прежде не приходили. Теперь молодым людям совестно разделять с девушками увеселения, а девушки стыдятся принимать их в свой круг. Скоро перестанут и христосоваться на Светлый праздник. Не знаю, можно ли это приписать к улучшению нравственности?

Из весенних игр вот еще некоторые:

МАК. Выбирают дурачка, садят его в средине хоровода. Хоровод ходит вокруг и поет:

Ой, на горе мак. Под горою так, Макы, макь: маковочкы, Золотым верховочки, Постойте, дивчата. Як мак на гори.

Тут хороводница спрашивает: «Чы сиялы мак?» — хор: «Тильки землю оралы». Поют ту ж песню и повторяют ее после каждого ответа. Вот вопросы и ответы на них:

— Чы сиялы мак?

— Сиялы.

— А чы зийшов мак?

— Зходыть.

— А чы зацвив мак?

— Цвите.

А чи оцвив мак?

— Оцвива.

— А чы поспив мак?

— Поспив.

Дурачка схватывают, встряхивают, толкают, скубут за чуба и проч.

ДЕРДЕР. Это игра мальчишек; вбивают кол на дворе, двух мальчишек привязывают за правую ногу к колу так, чтоб они были шагов на 30 от кола и могли бы вокруг бегать; одному дают трещотку, а другому жгут; обоим завязывают глаза. Первый трещит и старается убежать от жгута; второй, слыша звук трещотки, старается ударить первого.

ГОРЕЛКИ, знаменитые во всей Руси, в ходу и в Малороссии.

ПАЦИ — то же, что русские бабки.

ЛАПТА — на всех великороссийских условиях; так же ЖГУТЫ, или ДЖГУТЫ, НОСКИ, а равно и КУЛАЧНЫЙ БОЙ, каждому известны; эти игры принадлежат единственно мужчинам; последняя,

70

т. е. кулачный бой, происходит у нас на Троицын день иногда один на один, иногда стена на стену, иногда село на село. Лет тридцать пять тому назад бой один на один я несколько раз видел в селе Рудовке Прилуцкого уезда; стена на стену я видел в 1844 году в м. Ичне Борзенского уезда; село на село я видел несколько раз между селами Сокирынцы и Калюжинцы Прилуцкого уезда в 1848 году; мне рассказывали, этот бой очень был занимателен.

ПОВЕРЬЯ И СУЕВЕРИЯ ОТДЕЛЬНЫЕ

Перейдем к отдельным поверьям.

Медведи были люди, жили в лесу; угрюмые, негостеприимные, они не хотели знаться ни с кем. Зашел к ним благочестивый монах, прошел все село вдоль и поперек, просил приюта, никто дверей ему не отпер. Он проклял их, они стали медведями.

Лицо, которое видим мы в месяце,— это Каин.

Ласточки крали гвозди у жидов, когда они распинали Спасителя, и потому грех выгонять изпод кровель и беспокоить ласточек.

Белемниты, находимые в песчаной почве,— это громовая стрела.

Но домовые, ведьмы, русалки, вовкулаки играют величайшую роль у нас в краю.

Начнем с домовых. Они живут в домах; бывают злые и добрые; имеют большое влияние на хозяйство. Их не только не должно бранить, но даже не должно против ночи говорить о них. Если домовой не полюбит хозяина или когонибудь в семействе, то делает неприятности, ходит и стучит по чердаку, беспокоит детей в колыбели, пугает взрослых, не дает спать хозяйке и хозяину, наконец, без дальних церемоний душит каждую ночь и, не давая перекреститься, перестает душить только тогда, когда петухи запоют.

Есть разные домовые: одни живут в старых винокурнях, другие в развалинах или в неосвященных домах; но конюшенные домовые и мельничные проказят пуще всех.

Конюшенные запутывают гривы лошадям, по ночам на них ездят: нередко поутру рано вы находите которуюнибудь из ваших лошадей в поту; не думайте, чтоб это ктонибудь, тайно увев ее из конюши, ездил на ней. Нет, это домовой. Один кавалерист рассказывает, будто бы он поймал на голове коня ночью зверка ласточку, которая, сидя между ушами, щекотала морду коня; это несправедливо, это домовой принял образ ласточки. Лучше всего держать на конюшне белого «цапа» (козла): это враг домовых.

Мельничные домовые стучат, кричат, бросают камнями из окон и в окны; к мельничным в гости любят сходиться и другие домовые.

Нередко домовые надоедают шалостями хозяевам до того, что

70

эти принуждены перейти жить на другое место. Но добрый домовой, когда он любит хозяина и его семью,— это находка, сокровище, клад. Он кормит и холит хозяйских лошадей; он любуется хозяйской дочерью, как своим дитятью, он к ней насылает женихов; самому хозяину отовсюду и беспрестанно сыплются деньги.

Домовой мохнат; на нем шерсть влажная; любит принимать на себя образ человека и чаще всего встречается в виде трубочиста.

Упырь — дело другое; он всегда зол; он родится от чорта и ведьмы или от ведьмы и вовкулака. Живет он злым человеком. В первом десятилетии нынешнего века закрасили знаменитую легенду об упыре на стене Троицкого собора в Чернигове. Не хочу назвать фамилию, которую, по этой легенде, носил при жизни упырь; он был очень богат и еще более скуп. Его хотели избрать в гетманы; князь Голицын, участник дел и верный слуга царевны Софьи Алексеевны, потребовал с упыря взятку, с тем что доставит ему гетманство, упырь не дал взятки; Мазепа, Иван Степанович, человек смышленый, любивший деньги, но знавший их употреблять, короче мой прадедушка, занял у упыря сумму, которой желал кн. Голицын; тотчас же он стал гетманом и из войсковой казны возвратил упырю деньги; вот в этом он мне не прадедушка: я бы или возвратил деньги эти из доходов с моих имений, или вовсе бы не возвратил их упырю. Как бы то ни было, упырь, по народному преданию, был злой человек. Все скряги вообще по характеру мерзавцы; это вещь давно признанная. Упырь ел скоромное в Страстную пятницу; таскал к себе дочерей и жен крестьян своих; самих крестьян одевал в медвежьи меха и травил меделянами; наконец умер. Его похоронили в Троицком монастыре. На другой день увидели, что он едет на шестерке вороных по красному мосту; кучер, форейтор, лакеи и три собеседника в карете были черти. Молва разнеслась, сделано было проклятие, упырь с поездом провалился в Стрижень; немедленно открыли гроб; нашли упыря красносиним, с открытыми глазами; его пробили осиновым колом. Все это происшествие было написано масляными красками на стене собора.

Упыри не гниют в гробах, они по ночам выходят и, из спящих высасывая кровь, засасывают их до смерти.

Вовкулаки бегают по ночам в виде волков. Они злы и хищны, как волки, имеют любовные интриги с ведьмами, и, как мы сказали выше, их дети—упыри.

Оставим ведьм наперед; мы ими заключим наши рассказы о существах сверхъестественных; мы только вскользь упомянули о русалках; мы говорили о них только в отношении к Зеленой неделе; опишем эти существа — сколько прелестные, столько и опасные. Как не вспомнить здесь эти звуки:

Сидит он час, сидит другой, Вдруг шум в волнах притих

71

И влажною всплыла главой Красавица из них.

Как, вспомня их, не вздрогнуть? как не вспомнить и этих, никем почти не замеченных:

Черны косы, рассылался, С обнаженных плеч бегут; По волнам перегибался, Вслед за девами плывут. Грудь высокая колышется Сладострастно между вод,— Перед ней волна утишится И задумчиво пройдет.

Р у с а л к и. водяные красавицы; ночью при луне они выходят на берег озер, рек, ручьев, нагие, в венках из осоки и древесных ветвей; они садятся на траве, расчесывают косы или хороводы ведут. Иногда они скрываются в кустах, в траве; всего чаще их вызывает на землю заря. На заре девушки наши идут к реке за водой; притаясь за деревьями, русалки их ждут; беда неосторожной, которая забыла взять с собой полынь или любысток — т. е. зорю. Русалка бросается на дивчыну, спрашивает у ней: «полынь или петрушка?» Если та ответит «полынь» русалка убежит; если же «петрушка» водяная красавица защекочет до смерти земную и увлечет ее в реку. При слове «полынь» русалка обыкновенно с досадой отвечает: «Сами ты згынь». А если она к мужчине обращается, то «Сам ты згинь, ты не мий!» На слово «петрушка» русалка говорит: «ты моя душка!» и потом щекочет. Нельзя знать наверно, каковы подводные жилища этих красавиц. Одни думают, что они живут там в гнездах, свитых из соломы и перьев, украденных ими в селе у поселян на Зеленой неделе. Другие полагают, что в подводных дворцах у них, построенных из морских раковин, блещут жемчуга, яхонты, серебро и коралл.

Ах, если б знал, как рыбкой жить

Привольно в глубине,

Не стал бы ты себя томить

На знойной вышине.

Такая песня «манит, влечет» и в воду покупаться, и к тому, кто спел ее; я не говорю о Краевском, Панаеве и Некрасове, которых ничто прекрасное не увлечет к себе из типографии, где тискают они свои журналы.

У русалок по дну, усеянному разноцветными раковинами, катятся ручьи изумрудные и падают водопадами над хрустальными чертогами.

Русалки прелестны собой; они бледны, но черты лица восхитительны, стан волшебный, косы ниже колен. Солнце просвечивает сквозь воду в их волшебные жилища; месяц и звезды вызывают их на берег. На Троицын день они выходят в лес; там целую неделю

72

они качаются по ветвям дерев, поют, иі рают, бегают по берегам рек и озер, катаются по росистой траве. Накануне Духова дня бегают во ржи, хлопают в ладоши, хохочут.

Однакож они бедняжки: в Духов и Троицын день просят себе св. крещения; многие слышали голос и слова песни:

Мене маты народыла, Нехрешену положыла.

Откуда шел этот голос — неизвестно; но сам здравый смысл говорит нам, что это русалки некрещеные поют.

Тогда истинный христианин должен сказать: «Иван да Марья! Хрещаю тебе во имя Отца и Сына и св. Духа!» Душа некрещеного младенца переносится в рай; но если до семилетнего возраста никто не нашелся вымолвить эти слова, младенец превращается в русалку. Утопленницы тоже превращаются в русалок, но их можно отличить по длинным зеленым волосам, с которых беспрерывно струится вода.

Многие из наших малороссиянок, купаясь под лотоками мельниц, видали, как русалки, сидя на вертящемся мельничном колесе, чесали себе волосы, с хохотом кидались с колеса в воду, шутя вертелись с ним и ныряли под мельницу с криком: куку!

Русские русалки, по словам гна Сахарова, поют таинственную песню, которая так начинается:

Шивда, винза, каланда, виногама, Ийда, ийда, акумалима, битама, Нуффаша, зинзама, охуто ми, Копоцо, копоцам, копоцама, Ябудалла, викгаза, мейда,

Ио, Иа, о ио, иа цок, ио, иа, паццо, ио, иа, папаццо, Пац, пац, пац, пац, пац, пац, пац, пац.

Я полагаю, что наши малороссийские русалки этого не поют. Пятый стих немножко неблагопристоен, а седьмым наши малороссяинки кличут свиней; но зато русалки малороссийские любят задавать загадки. Если одна из них спросит вас: «Ой, іцо росте без кореня?» — отвечайте: камень. Полиннеевски говоря: Іарісіез сге8сшіі. «Ой, що цвите, да без цвиту?» — отвечайте: папороть. Полиннеевски говоря: Гіііх. Если вы не будете отвечать, русалка вас защекочет.

По мне, все хорошенькие малороссиянки и великороссиянки, когда они купаются,— русалки. Они влекут вас в воду голосом, наружностью, не дотрагиваясь до вас, щекочут вас, и можно с восторгом для них утопиться.

Обратимся к ведьмам, которые в сравнении с русалками то же, что в сравнении с Жуковским — К......Впрочем, в

72

Малороссии есть ведьмы и в мужеском роде: это ведьмакы; они, по счастью, очень редки.

Ведьма, вопервых, имеет хвост; это главный признак, по которому она узнается. По несчастью, этот признак увидеть довольно затруднительно. Случалось поймать иную ведьму; коль скоро начиналась с нею расправа, необходимая в таких случаях, оказывалось, что она не ведьма, а самозванка.

Ведьмы ходят в длинных рубахах, распустя волосы; они доят до крови коров, превращаются в клубок, в кошку, в различные и бесчисленные фантастические образы. Я помню, как в детстве моем рассказывал мне дядька мой о своей встрече с ведьмою. Он взял с барской конюшни лошадь тайком, с тем чтобы за ночь съездить из села Туровки в село Рудовку в наш тамошний господский двор и обратно. По каким делам ехал он туда, это дело посторонее. Он отъехал версту, другую, вдруг видит море перед собою; море там, где даже и лужи не бывало; испуганный, он понял тотчас, что ведьма разлилась водою; он назад, море за ним, лошадь, в свою очередь, испуганная, скачет, как не тронется грудью к земле, и только у села море оставило его, чуть не нагнало. Бывают такие же случаи.

В сказаниях гна Сахарова списаны три песни ведьм на Лысой горе, на обыкновенном шабаше и на шабаше роковом.

Ведьмы изгоняются травой плакуном. Главные собранья их бывают в Киеве, на Лысой горе, в Ивановскую ночь: они со всей Малороссии улетают туда через трубу печи (комын) на помеле или вилках или лушпе, но сперва для этого натираются подмышками отваром ведемских трав и в особенности отваром тырлыча.

Поверья в мертвецов, возвращающихся к женам своим, навещающих родных, знакомых и хозяйство,— это поверья общие, принадлежащие всем народам в древности и в наши времена. Их существование понятно. Потеря любимого человека, разлука с ним навсегда, пустота в жилище и в обществе, которую он оставляет по себе на некоторое время,— все располагает и сердце и ум к вере, что он навещает нас, что он не совсем покинул мир. Это поверье принадлежит и малороссиянам.

Декабря 7го в 1848 году пришел ко мне приходской священник и просил меня, чтобы я приказал расследовать, кто разрывает каждую ночь могилу войта, умершего от холеры в сентябре. Я спросил, не собака ли, если войт имел любимую собаку. Мне сказали, что войт действительно имел собаку, которая была к нему очень привязана, но что эта собака постоянно ночует в дворе у хозяйки своей. Я приказал тайно ставить достаточное количество сторожей и схватить шалуна, который тревожит село. Разошелся ли слух об этом приказании или 15градусные морозы тому причиною, только разрытие могилы прекратилось. Но во всем селе заговорили, что покойник приходит к жене своей, шумит, стучит, разрывает кровлю, мучит скот и лошадей. Этого не довольно: жена жаловалась, что муж

73

действительно ее посещает и просила священника сотворить молит ву над могилою.

Но, как я сказал о ведемских травах, то должно упомянуть о травнике колдунов, ведьм и знахарей.

ЗНАХАРСКАЯ БОТАНИКА

ПЛАКУН собирается на утренней заре в Иванов день; его корень выкапывается без заступа и без ножа. Он изгоняет домовых, ведьм и нечистую силу, стерегущую клады.

ПАПОРОТНИК собирается против Иванова дня; этой травк нужен цвет. Но он цветет только в полночь и охраняем нечистою силою. В глухую полночь показывается почка цветка, эта почка движется и прыгает, с каждым мгновением увеличивается, принима ет цвет раскаленного угля, ровно в 12 часов с треском развертывает ся и пламенным цветом все освещает вокруг, но в то же самое мгновение нечистая сила срывает его. Итак, кто хочет его добыть, должен идти с вечера в лес, отыскать куст папоротника, стать возле, очертить себя и траву. Когда нечистая сила станет звать или пугать, заговорит иногда голосом родни, невесты, не должно оборачиваться, оглядываться. Кто оглянется, у того голова так и останется, а иногда еще и задушит. Кто сорвал цветок, тому бояться уж нечего: он отыскивает клады, может стать невидимкою, владеет землею, водою и даже нечистою силою. Стоит подбросить цветок вверх, и если он будет носиться звездою над какимнибудь местом, потом прямо на землю упадет, смело начинайте рыть: под тем местом клад.

ПРЫКРЫТ, эта трава употребляется против свадебных наговоров; ее собирают с 15 августа по I октября, т. е. между первой Пречистою и Покрова.

НЕЧУИВИТЕР растет зимой по берегам рек и озер. Его собирают с 31 декабря на 1 января, в полночь. Зрячие не могут его находить; для этого надобно просить слепых, они чувствуют присутствие этой травы, приближение к ней им глаза колет. Она полезна при переправах чрез реки и рыбалкам.

СОНТРАВА; темноголубой цветок ее распускается в апреле. В 1829 году в телеграфе и в 1832 году особенной книжкою я издал описание почти всех этих трав в стихах. Цветок сонтрава должно класть под подушку, и что приснится, то сбудется.

ТЫРЛЫЧ растет и собирается только в Киеве, пред Ивановым днем, на Лысой горе; но как в эту ночь все ведьмы туда слетаются, то из партикулярных людей только тот может иметь тырлыч, кто прежде добыл плакун.

РАЗРЫВ; эта трава разрывает всякий металл в мелкие куски; замки подземельев, оберегаемые нечистою силой, могут быть отперты только разрывом. Но эта трава необыкновенно редка, и сами

74

знахари очень дорого за нее платят. Кто имеет плакун и папоротник, тот может найти и разрыв.

У ОСЫКИ оттого лист дрожит, что, продавши Христа, Иуда на ней удавился. С тех пор этим деревом, затесав из него кол, полезно упырей пробивать, если они выходят из гробов мучить живых.

Есть травы у нас в Малороссии, которые превращены в злак из людей; например: василек, суапеп или ИвандаМарья.

ВАСИЛЕК, не душистый, а самородный растет на полях пахотных и наиболее во ржи называемый у нас «волошки», это молодой человек, прекрасный собой, один сын у матери, которого красавица русалка приманила на Троицын день в поле, защекотала и превратила в цветок.

ИВАНДАМАРЬЯ, теїатругигп петого$ит. описан в следующей народной песне:

Край долы) ы глыбокий Стояв терем высокий; Изпод того терема Выходила удова; Выходила удова Чорнобрива, молода, Чорнобрива, молода! Повирь меду и вына. Я ж на виру не продам, Бо на тоби жупан дран; Хоть на мени жупан дран. Под жупаном злат гаман. Колы кажеш — злат гаман, Я за тебе дочку дам; Ой, хоч дочку не дочку — Вирнесеньку наймычку. В суботоньку змовлялы, В недилоньку звинчалы. Сталы воны винчаться, Сталы воны й пытаться: Козаченьку молодый, Видкиля ты родоньком?

— Я з Киева, Иваненко, По прозвыщу Войтенко.

— Дивчынонько молода, Видкиля ты родоньком?

— Я з Киева, Йванывна, По прозвыщу Войтывна.— Який тепер свит настав, Що брат сестры не пизнав! Яки й попы насталы: Сестру з братом звинчалы!

— Ходим, сестро, в темный лис. Нехай же нас звирь изйисть».

— Ходим, брате, до бору. Станем зильем, травою:

Ой, ты станеш жовтый цвит, А я стану сыний цвит; Хто цвиточка увирве, Сестру з братом спомяне.

74

Барвинок, душистый василек, гвоздика — все имеет свое назначение.' Но одно из прелестных поэтических преданий, переданное мне молоденькою крестьянкою,— это «сочетанье душ».

Однажды я спросил у нее, почему она отказала такомуто жениху. Она отвечала: он вдовец. Так что же? «На том свете жена его у меня его отнимет; они любились». «А если б ты была вдова?» «Вышла б, а на том свете мы б разменялись». И вот причина, что холостые здесь неохотно вступают в брат с овдовелыми.

Множество секретов есть от болезней и чар. Знахари и знахарки наиболее лечат от соняшницы, сглазу, грызи, размывки, зубов, змей, переполоху и куриной слепоты. Так же надобно уметь откручивать закрутки, ловить змей, гасить пожар.8

БОЛЕЗНИ ОСОБЕННОГО РОДА И ЛЕЧЕНЬЯ ИХ !)

СОНЯШНЫЦЯ, боль в желудке. Ее лечат таким образом: больному на живот ставят миску воды и три штофа; зажигают паклю пеньковую на животе; после этого кружку ставят в миску и начинают заговоры, которых не слышно, потому что больной ужасно кричит.

СГЛАЗ; эта болезнь происходит от дурного глаза, который на вас посмотрел; она еще называется уроки. Против этой болезни берут воды никем не питой и не отведанной, вынимают из печи три уголька, достают четверговой соли; все это кладут в стакан, дуют над ним три раза, плюют три раза в сторону; нечаянно сбрызгивают больного три раза; дают хлебнуть три раза; вытирают грудь против сердца, заставляют рубашкой обтереть лицо, остальную воду выливают под притолоку.

Иногда от сглазу употребляют заговор следующий: «Помогает, вода явленна, очыщаеш, вода явленна, и луги, и береги, и середину. Очыщай ты, вода явленна, от презора прыдуманна, погаданна и встричена, и водяного, и витряного, и жиноцького, и мужицького, и дивоцького, и парубицького; пойдить вы, уроки, на сороки, на луги, на очереты, на болота, на моря».

Прошептавши это, дают больному напиться святой воды, преимущественно крещенской.

Вот и еще заговор от сглазу: «У моря калына, пид калыною дивчина; вона не знала ни шыты, ни прясты, ни золотом гаптоваты; тильки умила и знала от раба Божого (имя) уроки и презоры викликати й вызывать!, на сухыи лиса посилати. Уроки, урочища, чоловичи й жиночи, парубоча й дивочи, хлопячи, дивчачи й дитячи, вам уроки, урочища у раба Божого (имя) не стояты, жовтои кости не ломаты, червонои крови не пыты, серця його не нудыты, билого тила не сушыты; вам иты на мха, на темны луги, на густы очерета, на сухи лиса».

75

Детей при рождении должно принимать со следующими предосторожностями .

Нареченная кума должна взять уголь из печки, идти с ним на перекресток и перебросить его через себя; это предохранительное средство от сглазу. Возвратясь, она берет дитя, кум берет хлеб и водку а гостинцы священнику; от священника идут оба они в церковь; окрестивши младениа,они идут к родильнице; на пороге встречают их бабка и ктонибудь из мужчин; всех их, кроме младенца, должно быть четверо; они друг с другом поцалуются, тут кума скажет: «Вы далы нам роженого, а мы вам молытвеного и крещеного»; бабка принимает дитя, кладет его на черный овечий тулуп, чтоб у него скот водился; потом относит его к матери и идет обедать со всем обществом. Первые куски со своей тарелки кума отправляет к родильнице; баба подает узвар из груш, ей за это кладут деньги; у кого нет денег, тот говорит: «Я завтра, бабусю, прыду до вас петрушку полоть». После узвара кума подносит водку, и ей кладут на поднос деньги; после обеда эти деньги высыпают на колени

родильницы.

На другой день приносят ведро воды; бабка починает его: наливает в кувшин, всыпаеттуда ржи, овса и проса; на пол кладеттопор обухом вниз, острием вверх;*ладет на него венок из трав, наступает тихонько на острие; потом подымает топор три раза, насекает венок и сквозь этот венок из кувшина подает родильнице умыться Спустивши воду с руки по локтю и приняв ее в другую руку, родильница из горсти прежде правой, потом левой напьется; потом ей потрут этою водой крестообразно грудь Для прибавления молока и подадут полотенцЄ) чтоб отереться. Тогда родильница садится за стол вместе

с мужем; бабке подают хлеб,соль и водку;потом дают ей денег, она покупает водки и угощает всех от себя. Эта церемония называется размывки. Родильница и бабка очищаются от всего нечистого посредством воды;младенца же, равно как и родильницу,предохраняет от сглазу венок.'0

ГРЫЗЬ,лом в руках или ногах. Ее лечатследующим лекарством: призывают мальчика или девочку—первенца или последнерожденного, т. е. познихырочку; дают этому ребенку кусать слегка больную ногу или руку за локоть или за колено; после каждого укушения должен ребенок плюнуть; болезнь тотчас пройдет.

УКУШЕНИЕ ЗМЕИ; это лечат заговором:

«Заклинаю вас, гадюкы, именем Господа нашего Иисуса Христа и св. вслыкомученыка и побидоносця Георгия и всимы небесными сыламы. Заклынаю тры царыци: Куфию, Невию и Полию, щоб не вредылы (старцу цл« младенцу по имени) волосом (цвет волос)». Потом читают молитву: «Пресвятую Троицу» пять раз и «Отче наш» семь раз; если змея очень ядовита, то читают заговор три раза.

ЗУБНАЯ БОЛЬ; от нее есть заговоры предостерегательные и

76

заговоры излечающие. Начнем с предоСтерегдльного: Тоби, мисяцю, сповни; мени на здоровье. Тоби, мисяцю, насвитытыся, мени по свыту надывытыся, добре находьпыся».

Это говорится к молодому месяцу, увидевши его в первый раз и С правой стороны. А вот излечающе: «Мисяць у неби, мертвець у гроби, каминь у мори; як тры браты докупи зберуться и будуть бенкет робити, тоди у мене зубы будуть болиты»; «Ты, миСяцю, Адаме, моподык! пытай ты мертвых и живых: у мертвого зубы не болять] у мертвого зубы николы не болять, кости, задубипы, зубы занимилы; николы не будуть болить. Даруй, Господы, щоб у мене, раба Божого нарожоного, молытвеного, крещеного (и мя) зубы занимилы. николы не болилы (три раза повторить)».

КУ РЫНА СЛИПОТА, леглегаїоріат; человек не видит ничего по захождении солнца; этой болезни родня деготь. Надобно нагнуться над мазницею и просить деготь, чтоб он отозвал куриную слепоту, или померять ниткой страстную свечу, сжечь нитку и напиться воды, смешанной с золою нитки.

ПЕРЕПОЛОХ, болезнь, происходящая от испуга. От этой болезни зажигают страстную или обручальную свечу; ставят миску с водою и на свече льютолово в воду;пар, подымающийся в это время из воды, есть нечистая сила, бегущая от больного.

РАНЫ лечат колосьями тростника, называемыми «куныця». Пережигают, стирают в порошок и засыпают раны.

ИСПУГ детский животным или птицею лечится шерстью или перьями того животного; ими окуривают больного.

НАРЫВЫ излечаются прикладываиьем заячьего меха, намазанного сметаною по шерсти.

ПОНОС. — пережженным маком, посыпанным на ломоть хлеба.

ЛИХОРАДКА—горькими травами, заговорами, а в Кременчугском уезде следующим образом: должно разрезать грецкий орех пополам, вынуть зерно, посадить в скорлупу большого паука, сложить половинки вместе, залепить их воском, связать накрест ниткою и надеть больному на шею.

БОЯЗНЬ ГРОМА излечается хлебом, на котором есть цвель: надобно есть этот хлеб во время грозы.

В других болезнях очень полезны травы: петрив батиг (цикория), шевлия (шалфей), конвалия, любысток, чабрець и просерень.

Тайны — пожар гасить, раскручивать закрутки и ловить змей—принадлежат немногим, но в числе немногих и мне.

Когда уж начнет глотать жабу, схватите левою рукою ужа под жабры, а правою с помощью палочки избавьте жабу от смерти. С этой палочкой обойдите загоревшийся дом, и пожар погаснет.

Закрутку уничтожить гораздо труднее. Тут уж нечистая сила действительно замешана. Закрутку делает дурной и злой сосед по ненависти к соседу, он завивает колосья ржи на соседней ниве,

77

загинает колосья концами от солнца и делает завязку. Семейство хозяина в ужасе; если он съест хлеб с этой нивы — неминуемая гибель постигнет его и всю его семью.

Тотчас надобно запречь в телегу неезженную лошадь, взять подстилку из свиного логва, положить на телегу и скакать на ниву во весь дух; этою подстилкою должно накрыть закрутку, но с предосторожностью, не дотрагиваясь рукой до закрутки и до ее стеблей, не то опять беда. Сделавши это, опять скакать во весь опор домой и не оглядываться; в противном случае нечистая сила свернет голову на сторону. Приехав домой, запречь лошадь поезженную, набрать в телегу конского навозу и ехать в поле, пожалуй, хоть рысью, хоть шажком. Этим навозом обложить корни стеблей, на которых сделана закрутка.

Ловля змей — другое дело; насчет этого следовало бы сделать опыт; что, впрочем, весьма легко. Здесь чисто тайна природы, переходившая из рода в род, быть может, в продолжение веков, и ныне открытая. Но должно ее изверить, чтоб убедиться в ней. Вымыть платье в щелоке из ясеневой золы, напрыскаться отваром коры, листьев, стружек ясеневых; натереть тем же отваром руки и подходить смело к змее; она теряет способность кусать, становится почти неподвижною, вздрагивает, жмется к земле при вашем приближении. И наконец, если вы станете ее трогать, она издохнет. Капнуть на цеє ясеневою настойкою — она 5 минут не переживет; от укушения змеи мазать деревянным маслом ранки и обмывать их ясеневою настойкою.

Теперь должно сказать о приметах по животным.

ПРИМЕТЫ ПО ЖИВОТНЫМ

Если дятел долбит стену дома, это не насекомых, не шашели он ищет; он предсказывает хозяину смерть.

Если тараканы вдруг оставляют избу, в которой они долго жили, будет в ней пожар.

Если филин кричит на доме, ктонибудь в нем умрет.

Если собаки воют под окнами или роют посреди двора ямы, это значит, что опять ктонибудь умрет. Если собаки сев, как они садятся обыкновенно, станут ездить по полу — будут гости.

Если кот, полизав свою лапу, умывает ею морду — будут гости.

Если мыши появляются в большом количестве в домах — будет холод; если же в гумнах — будет голод.

Если конь, выезжая со двора, станет упираться или спотыкнется — будет неудача.

Если кукушка в первый раз кричит и в это время есть у вас в кармане деньги, то какие есть, такого сорта будут и вестись целый год.

77

Если аисты улетают из двора неожиданно и не возвращаются в гнезда, то или будет пожар, или двор запустеет.

Если курица запоет петухом, то произойдет чтонибудь необыкновенное; но это очень редко случается.

ЛЮБОШИ

Л ю 6 о щи составляют одно из самых интересных поверьев; это поверье у всех народов есть и никогда не истребится, потому что любовь есть и всегда будет у всех народов. Страсть пылкая, жгучая, не вознагражденная взаимностью, омрачает ум и заставляет верить всему, что может подать хоть малую надежду на блаженство, выше которого на земле нет.

Часто это желанье нравиться основано на расчетах интереса. В том и другом случае средства одни: должно прибегнуть к любощам.

Мне рассказывал один приятель, человек очень верный, следующий случай: родной дядя и лучший друг его был нездоров; служанка, очень хорошенькая, терла ему ноги; сам он сидел возле больного на кровати. Еще накануне заметил он, что девушка чтото тайком положила под голову его благодетеля; он не решался, однакож, иначе ему донести о том, как поймав «чаровницу» на деле. Весьма ловко, перед самою тою минутою, когда должно было начать трение ног больному, она мгновенно выхватила чтото изза пазухи и начала этим тереть ноги господина; не менее ловко молодой человек схватил ее за руку под одеялом, открыл одеяло и, сжав руку девушки, притянул ее к больному. В руке нашлась какаято лепешка; вслед за тем изпод подушки вытащили какието травы, локон волос этой девушки, уголек и проч. Делать было нечего, должно было признаться: она хотела «до себе пана прывернуть». Разумеется, что ключница, довольно строгая, как все ключницы обыкновенно, и довольно скупая, на этот раз очень щедро подарила ее уроком против любощей.

В старину эти любощи были в большом употреблении; в особенности должно было остерегаться от них господам. Желанье быть любовницею барина, им овладеть и потом властвовать над всеми своими равными увлекало служанок употреблять знахарские тайны. Но иногда нельзя дойти до барина: никакой связи с ним нет и разве только жалобу или просьбу можно ему принести; что же тогда делать? И на это есть средство: лет за сорок пять тому назад у моего деда в доме жила служанка бабки моей, тогда уже покойницы. Необыкновенно злая, интриганка, сплетница, ненавидимая всею дворнею, она не имела случая даже приблизиться к деду моему. Напрасно она старалась обратить на себя его внимание то встречами с ним, то лишними поклонами; он даже не замечал ее. Она прибег

78

нула к какомуто знахарю, вследствие чего дождалась первой ясной ночи во время полнолуния и, полагая, что в дворе спят, разделась совершенно, стала против окон спальни моего деда, в которой огни были погашены. Тут, распустя косу и раскинув руки по воздуху, она начала кружиться, сколько сил, под месяцем. Дед мой стоял у окна и видел всю проделку; он послал камердинера, который подкрался и схватил волшебницу; другой человек был послан к дворецкому, а этот, с помощью ливрейных, недалеко откладывая, тут же под месяцем дал ей довольно чувствительное наставление, которого содержание она всегда помнила. Она уже была старухой, свободной, и злее, чем когданибудь; мне было шестнадцать лет. Окончив курс ученья, я приехал из Петербурга в Малороссию; мне рассказали подробности жизни этой старухи, к которой я имел непреоборимую антипатию, и я не мог встретить ее, не спросив: что с нею говорил дворецкий покойного дедушки моего перед спальнею в полнолуние. Разумеется, что на вопрос она отвечала ужасными ругательствами.

Впрочем, здесь действовала только страсть к интересу; страсть истинной, несчастной любви увлекала иных до того, что они не боялись давать жестокому предмету любви любощи внутрь. Последствия так хорошо описаны в одной из наших простонародных песен, что я вместо описания прилагаю песню.

Не ходы, Грыцю, на вечорньщи, Бо на вечорницях усе чаровныци.

СВАДЬБЫ 11 Обряд 1й

Сын приходит к отцу и кланяется ему в ноги: «Тагу, позволте мени женытыся!» «Боже тебе благослови! — отвечает отец, дает ему паляницю или буханець и говорит: «Пиды ж попросы в старосты, кого знаєш, и ступай, куда тоби вгодно. Про мене, сынку, хоч свынку, абы на мене не рохкала».

Молодой избирает старост, приносит полкварты горелки; отец, мать, старосты и молодой пьют могорыч; молодой берет большой хлеб на поклон отцу невесты и ведет старост, куда знает. Старосты входят в избу; жених остается гденибудь в скрытном месте. В избе старосты кланяются хозяину хлебом и этот хлеб кладут на стол. Хозяин говорит: «Сядьте у мене!» Усевшись на скамьях, после минутного молчания старосты говорят хозяину: «Що ж, свату, мы до тебе прышлы не сыдить, а говорыть и сватать дивкы за Андрия Юрковыча Чарнышенка». «Я сей год не намирен отдавать; у мене нема ничего изготовленого, щоб свадьбу гулять». «Що ж, свату, тоби ейи довику не держать, а треба оддавать; нам вашого хлиба й достатку не щытать; а кажеться, за сього хлопця можно оддать».

79

«Э, добры люде, вам то кажеться, що можно, а мени й не можно. У мене тепер и хлиба нема, и горилки ни за що купыть; я сього не ожидав». «Сього у нас николы немає, а як прыдеться, то щоб було!» «Що ж, добры люде! я не знаю, як йих любое; позовитъ, що вона скаже?»

Из двух старост один старший, другой младший. Старший староста говорит младшему: «Добре, пийды, старосто меньший, поищы ейи». Младший староста идет к невесте, берет ее и приводит к отцу. Она должна стать возле печи, у комына. Она говорит отцу: «Я парубку ганьбы не даю и замуж не пойду». Отец и мать начинают ее бранить: «Нащо ж ты, сучи дочко, старостив нам навела, а нас и не пыталась?» «Хиба я йим наказувала або за йимы посылала, щоб мене сваталы? Я сном и духом не знаю».

Ее начинают уговаривать старосты: «Що ж, дивчыно, так тоби не прожить, и батько й маты тебе не будуть при соби держать, а треба оддавать; то ты подумай и нас не воловодь; колы ты намирена — скажи одным словом и благоеловысь у батька й матери».

Все молчат; это молчание довольно долго продолжается; его прерывает отец:

«Що ж ты, суча дочко, ничего не одвичаеш: чы ты согласна, чы ни? говоры, а людей не держи». «Що ж, тату й мамо, ваша воля оддавать и не оддавать, а мени у вас довику не жить».

Отец встает, проходит по хате взад и вперед, принимая вид задумчивости, потом обращается к дочери:

«Так, суча дочко! Сама сватаєшся, а нам и не кажеш, а з чим ты пийдеш?.. Напряла? наткала? прыдбала?.. Чортового батька! а замуж рыгнеш!»

После довольно долгого молчания он обращается к старостам: «Що ж, добри люды, уведить вашого молодого; що там такеє? покажитъ на лыце: чы вы, може, прышлы насмияться тилъкы?» «А як же то можно насмияться;—отвечает староста,— мы люды прохани не на смих, а казать дило; от вам позовем и молодого». Потом говорит к младшему старосте: «Пиды да позовы, де вин е».

Жених входит, кланяется отцу и матери, цалует их в руки; невеста, оборотясь лицом к печке, закрывает лицо, как будто стыдясь, т. е. соромляется. Отец ее говорит жениху: «Ну, колы ты наш зять, прошу систы». Потом невесте: «А ты, дочко, колы його любыш, то шукай рушныки».

Старший староста берет ее за руку, приводит к отцу и матери и говорит: «Просы благословенья и кланяйся до ног тры раза».

Дочь кланяется: «Благословить, тату й мамо!» «Боже тебе благослови!» — отвечают отец и мать. Молодая вносит старостам рушники, а жениху хустку кладет на тарелку и ставит перед ними на столе. Старосты берут рушники и перевязывают себя ими через правое плечо под левую руку, говоря: «Спасыби свату й сваей

79

й молодой княгыни, и^о вона вставала и руимыкы пряла старостам Возьмы ж, батькова дочко, хустку, да пощупай у молодого ребра; ?ы за його йдеш, а у його, може, й ребра немає». Невеста берет хустку и затыкает ее жениху за пояс; старосты и жених кладут на тарелки по грошу и ставят полкварты горелки, т. е, могорыча. Им подают закуску: хлеб, соль, капусту, рыбку, что у кого есть. Закусивши, старосты прощаются и говорят отцу: «Ну, свату, тепер просым до нас». Потом, раскланявшись, уводят молодого.

Обряд 2й

Отец и мать жениха на другой день приходят к отцу и матери невесты, т. е. к своим свату й сваей. Эти просят их сесть; кварта, а когда можно, и полведра горелки стоит на столе перед ними, они пируют и ведут обрядный разговор: «Ну, сваты, вы мене знайте и на пид могу горилки видра два дайте, а у мене багато не требуйте». «А що ж, свату, по нашым достаткам мени не треба ничого». «Э, нибо, брате свату! Так як у людей, щоб и в нас було. Ось ну лыш роспережыся да купы отеє, що мы будемо требоваты: ридному батьку полотна на сорочку, матери намытку, хрещеному батьку платок, родычам нашым десять хусток и хресной матери намытку; да щоб воны за твоею дочкою не сожалилы и очей не выбывалы, а нам за ней, для хустынкы не видцураться родынкы, то усе оддай». «Добре, свату! Що ж ты багацько так требуеш?» «А що ж, свату? Нам родни не видцураться; що треба, то що годыться». «Добре, свату, купить же й нашому роду дви пары чобит, панчохи й двадцать калачив, десять очипков, два аршына стьонжки; а молодую хоть и без очипка визьмить». Кончив условие, сваты и свахи пьют могорыч вволю; закусывают салом, картофелем и проч., судя по состоянию и по постным или скоромным дням. Подгулявши, встают, благодарят Бога; отец и мать жениха просят свата и сваху своих к себе в гости.

Обряд 3й

Отец и мать невесты приходят в дом к родителям жениха, Угощение происходит обыкновенное и, разумеется, с достаточным количеством горелки. В то же время невеста собирает по селу девушек, жених собирает парубков и идут к невесте в дом. Жених приносит горелки и приводит музыкантов, невеста приготовляет блины, пампушки и проч. Часа три идет у них пир, ужин и пляска.|1!

Обряд 4й КОРОВАЙ 11

Собирают в дом жениха женщин делать коровай; они входят и спрашивают: «Чи е в вас мука?» «Е»,— отвечает головатая маты.

80

«Дак давайте ж!» Вносят муку двух сортов: пшеничную и ржаную. Коровайницы сеют и учиняют; когда взойдет тесто, они делают из пшеничной муки большой хлеб, а дно, т. е. нижнюю корку, дадут ему из ржаной; тогда коровайницы начинают петь:

Засвиты, Боже, из раю Нашому короваю. Щоб було выднесенько Краяты дрибнесенько.

* * *

Ой, пийду я, погуляю, Стану, подумаю: Да чи мени воду браты, Чи коровай, може, бгаты.

* * *

Старша дружечко, Подывысь в окошечко: Чи высоко сонечко на неби? Чи багато бояр надвори?

Багато не багато, тильки з йнх Кращий Ивашко одо всих.

Ой вы, бояре, ясные соколоньки. Чом же вы до нас не рано прыихалы? Чи вы, бояре, коныков добувалы?

Чи вы, бояре, жупанив позычалы?

— Ой вы, дружечки, сыви голубочки! У нас коныки посидланы стоялы,

У нас жупаны побгаиы лежалы, То у Ивасечка ласковый панотченько Забарыв нас ласковыми словами, Напував нас сладкыми медами. Прохав нас прозьбою й грозьбою, Щоб мы прывезли Марусеньку з собою.

* * *

Закувала зозуленька

У садочку, Прыхылывшы головоньку

Ик лысточку: Ой, не буде сад зымою

Зелениты, Тилькы буде изпод снигу

Лыст чорниты, А як буде да литечко

Да й тепленьке, Дак и буде садовынка

Да іі рясненька. Заплакала дивчынонька

У свитлыци, Прыхылывшы головоньку

До скамныци: Ой, чи буде так у свекра.

Як у батька? Ой, чи пустыть на юлыцю Погуляты?

81

Лыхий свекор погуляты

Да не пустыть; Ой, хоть пустыть молодую

Да й пригрустыть: Иды, иды, дытя мое,

Не барыся, У синечки, за дверечкд

Да й верныся! У вийшовши у свитлоньку,

Поклоиыся: Ой, спасыби, мий батеньку,

Погуляла, У синечках, на дверечках

Постояла И челядына у нычи

Не выдала.

* * *

Да Андрийкова маты Да Андрийкова маты Да по сонци ходить. Да по сонци ходить Да сусидочок просить Да сусидочок просить.

Во время пения они лепят из муки пшеничной шишки и птичкі Птички попарно прилепляют к хлебу, на минуту прерывая песню словами: «Дай, Боже, щоб нашы диты в пари булы!» Когда должно коровай садить в печь, «тогда они зовут мужчину и дают ем прозванье кучерявый. Они говорят ему: Кучерявый! выметы пич Л посадыш наш коровай». Кучерявый вылетает и после вместе і коровайницами поет:

Кучерявый пич вымитае (Ых), Вермянка в пич заглядає.

В щаслывому мисти

Короваю систы.

Посадивши коровай, он кричит: «Жинки, до дижы!» Женщины берут дежу, в которой творили коровай, носят ее по всей избе подымают выше себя и бьют ею три раза в сволок, припевая вместе с кучерявым:

Ой, пич, пич на стовпах Да дижу носят на руках, Наша пече, наша пече, Нам спечи коровай грече.

Потом говорят хором: «Да целуйтеся, да милуйтеся, коровайна цы». Коровайницы обнимают и целуют кучерявого, головата маты приносит закуску и горелку, сажает всех за стол, угощает, пока коровай спечется; встав изза стола и Богу помолясь, вынимают из печи коровай, обертывают его длинным рушником и кладут на стол

В это время подходят девушки, т. е. дружки, чтоб вильце вить; ИХ впускают в избу.

81

Обряд 5й. ВИЛЬЦЕ 14

В назначенную для девичвечера субботу в доме у невесты происходит следующее.

Поутру, в то время, когда коровай пекут, она ходит по селу, собирает подруг у дружки. Дружки поют:

Туда идут дружечки пышный, Несуть воны корогву як огонь, А на тоей корогви листоньки, То ж нашои Марусеньки мысленьки. * * *

Ой, ходыла Марусенька по полю.

Ой, тисныи юлонки, тисныи;

Да плела винок с куколю

Да просыла матыньки просьбою.

Ой, хоть просы, доненьку, не просы,

До вечера виночок доносы,

А ввечери дружечкам отдасы.

Ой, поле, поле полечком,

Туды йихав Андриечко ковычком

Да ризав ризки з березки.

Бижы, бижы, коныченько, швыденько,

Тут наша Ганусенька близенько.

Ой, помалу, дружечки, идите,

Пылом не пылыте,

Щоб нашая пава

Пылом не припала,

Щоб нашая слава

По всем свиту стала.

Ой, город, город, городын, Приехав Андриечко челядын, На вороном кони, В голубом жупане. Подходя к избе жениха, дружки поют: Застилайте столы, Мостыте у слоны. Становить кубочки, Недалеко дружечки.

Тут невеста входит с подругами в избу жениха, чтоб ему вильце вить.

Вот что значит вильце: молодой вырубливает сосенку, елочку, 5 і 1657 129

Сяду, паду ластовкою Перед синечкамы, Перед своею матинкою Из своимы дружечками.

а за неимением — вишенку; но предпочитают деревья вечнозеленые: у меня в саду однажды вырубили для вильця молодой кедр! Признаюсь, что я не очень был рад свадьбе; лет пятнадцать уж прошло, и я не могу забыть этого. Итак, жених вырубит сосенку, пригласит к себе товарища или родственника и назовет боярином. Боярин вносит это деревцо в избу, дает ему названье — вильце и втыкает его в великий хлиб. Это не тот хлеб, который играет роль с начала свадьбы и на котором лежат три житних колоска и соль; хлеб лежит на столе. Молодая говорит: «Старосто, пане подстаросто, благословить старшу квитку вильцю звытъ!» «Боже, благословы!» Молодая с дружками садится за стол, дружки поют:

Благословы, Боже, Благословы, Боже, Нам вилечко звыты, Сей дом звеселиты; Ой, мы вильце вылы Да мы меду не пылы, Да все теє пыво, Зеленее выно.

Во время песни они вьют вильце; молодая подает им по чарке горелки, если нет меду; окончив дело, они встают и идут в дом молодой вить вильце таким же порядком и с тем же припевом и там. Вить вильце — значит вить венки из цветов, из калины или из разноцветных бумажных, когда нет натуральных, и увешивать букетами и увивать венками деревцо, т. е. вильце.

Обряд 6й

В назначенную по условию и по возможностям субботу отец кличет жениха, кладет ему за пазуху паляницу и говорит: «Пийды, сынку, попросы у дружки Степана и Грицька».

Сын приводит Степана и Грицка; отец просит их садиться и потчует горелкою, потом говорит:

«Услужить мому хлопцевії: сходить до свата, договориться з сватом, скильки треба поизду, за коня, за мисто й за квитку грошей, щоб зналы, з чым иты завтра до сватив».

Дружки отвечают: «Так, батьку головатый! Ну, тепер давай нам хлиб и могорыч».

«Постойте, добры люде! а де стара? треба людей отправыты: а пийды, стара, да унесы пляшку горилкы, бо ты знаєш, що се дело важне, щоб нам очима не лупать; треба дать людям по чарци, бо им треба с своим делом справляться, а нич не стоить».

Дружко требует молодого; поклонясь отцу и матери, ставят услон, застилают его кожухом шерстью вверх; на нем садятся отец и мать и держат хлеб с куском соли и с тремя ржаными колосками, лежащими на хлебе.

82

Тогда дружко говорит: «Староста, пане подстаросто! Благословить молодого князя отцю и матери одклонить!» «Боже, благословы. дружко». Это требованье и ответ повторяются девять раз, или, выражаясь местным словом, трычи по трычи, щоб було девять раз. Дружко обвертывает свою руку хусткою, чтоб голою рукою не трогать молодого, потом берет его за голову, подводит к отцу и матери и пред ними наклоняет голову; это называется «одкланивае», с тем чтоб идти в путь к невесте; а между тем тотчас же кличет музыкантов: «Веселы, веселы, веселы! скорий идить сюда!»

Музыканты приходят и начинают играть, женщины поют:

Похилее дерево да ялына, Покирнее дитяточко да Андрийко; Отцю и матци у ниженьки поклонывся И дрибными слизоньками да облывся.

Дружко откланивает молодого и ведет его за стол, говоря: «Старосто, пане пидстаросто! Благословы молодого князя за стол завесты». «Боже, благословы!» — отвечает староста. Дружко берет молодого за хустку и ведет его за стол. Женшины поют:

Ишов Андриечко на посад, Стричае його Господь сам.

Из долею щастливою.

Из доброю годыною.

Молодого обводит дружко вокруг стола три раза, сажает его на покути, садится сам возле него и говорит: «Старосто, пане пидстаросто! Обыщы ты мени батька головатого або матир, чи не була б йих мылостъ нам по чарци горилки дать, бо мы хочем в Божу путь иты». Отец подходит и, поднесши каждому по чарке, ставит пляшку на стол и отходит. Дружко говорит: «А що ж? Якбы ще и маты по одной дала на дорогу». Мать входит, потчует и потом обращается к мужу своему: «Ну, старый, я не выновата, дала по чарци, и тепер, як хочеш, старый, одправляй людей».

Дружки встают, благодарят Бога, отца и мать, требуют у отца и матери пляшку горилки для свата на могорыч. Отец наливает пол кварты или кварту в бутылку и отдает дружку. Этот говорит: Старосто, пане пидстаросто!» «Рады слушать!» — отвечает староста. «Благословить в Божу путь пыйты». «Боже, благословы!» Отец подает дружку буханець. Дружко говорит: «А ходимо, уси прошеный и непрошеный, поклонытыся батькови от молодого*.

Они идут к избе, где невеста живет; все останавливаются на дворе; одни дружки входят в избу, кланяются хозяевам хлебом и солью и говорят: «Сват и сваха кланяются хлибом и солью и просят вас, якбы не гаять час: изыскать свое дитя и посадыть за столом, а мы ж йий и пару уведем». «Подождить!» говорит отец невесты. Начинает ходить по избе то взад, то вперед, как будто с беспокойством, и потом посылает своих приятелей к невесте: «Скажить, щоб вона сей час була, бо до мене люде прышлы, треба

5*

Ш

йим щось казать!» Приятели отыскивают и приводят девушку к отцу. Он обращается к ней.

«А що се ты, дочко, крыешся? Аже ж ты се сама завела; а через тебе и мени покою нема; щось сим людям да треба казать, що прышлы до нас; гей, хлопци, шукайте мени кожух да услын, то мы знайдем свий порядок; а ну, стара, де ты? готов дило, щоб нам всю нич людей не держать».

«А ну ж, батьку, сидайте да одклонить свое дытя!» — говорят приятели. «Я, диты, зараз! Тильки шукайте брата молодой».

Если она не имеет брата, то родственник или даже посторонний молодой человек принимает на себя роль брата. Его вводят; он говорит: «Старосто, пане пидстаросто, благословить батькови й матери сестру одклоныть». «Боже, благословы!» — отвечает староста. Это повторяется трычи по трычи, щоб було девять раз. Тут отклоняют невесту и зовут музыкантов, присланных молодым: «Веселы, веселы, веселы! А йдитъ сюда! Грай, музыко!»

Музыкант говорит: «А нуте, дружки, спивайте голосом, що у молодого». Дружки поют:

Похилее да дерево ялына, Покирнее дитяточко Марусенька; Отцю й матци у ниженьки поклонылась. И дрибными слизоньками да й облылась.

Брат просится в избу: «Старосто, пане пидстаросто!» «Рады слухать!» «Благословить сестру за стыл завесты». «Боже, благословы». Это все повторяется как и прежде: трычи по трычи, щоб було девять раз. Тут брат сестру заводит за стол, усаживает ее и садится возле. Видя, что жениха негде посадить, дружки просят, чтоб брат уступил место: «Устань, брате, а мы молодшого посадымо ик Гапци в пару». Брат требует за свое место денег или бочку горилки, «щоб за сестрою з добрымы людьми погулять». Дружки просят у невестиного отца пляшку горилки, «як бы молодой брата из миСта изкупыть и молодого на тому мисти посадыть». Отец подает горилку, дружки наливают чарку и просят брата, чтоб уступил молодому место.

В это время, а иногда часа четыре, жених стоит на дворе, несмотря ни на какую непогоду. Дружки говорят, обращаясь к брату невесты: «Молодый стоить надвори часа чотыри и просить, щоб и його у хату упустылы; то ты, брате, уступы нам мисто сее, а мы тоби и завтра подякуємо».

Брат отвечает: «Налыйте ж хоч чарку горилки тепер, а завтра мени оддасте бочку, щоб и я за сестрою погуляв, щоб и мене люде зналы, що сестра моя замуж йде». Дружко подает ему чарку горилки и говорит: «Пора, брате, на выступци, бо вже мы й так загаялись». Брат невесты выходит изза стола, благодарит Бога и говорит: «Ну, сестро! Прощай до завтрого; а що ты нам у двори и в городи

84

напортила через гулянки, то я завтра изыщу. Ты мени батька годувать не будеш, а сама йдеш прыч».

Тогда дружко идет из избы за молодым, вводит его, останавливается на пороге и начинает трычи по трычи: «Старосто, пане пидстаросто!» «Ради слушать». «Благословить у сей честный дом уступыть и молодого князя коло молодой посадытъ». «Боже, благословы!» После девятикратного повторения этой формулы дружко вводит жениха и сажает его на месте брата, по левую руку от невесты. Потом говорит:

«Старосто, пане пидстаросто; обыскайте сьому дому батька головатого або матир, чы не була б йих милость хлибасоли поставить, так як мы люде дорожнии».

Отец подходит с матерью; ставят хлебсоль на столе. Дружки продолжают: «Що ж, батьку, мы люде дорожнии; у нас руки нечисти. Мы на беспутыци один другого ратувалы й руки свои помазали. То не була б ваша мылость позволить нам рукы помыть и рушныками потерты?»

Отец и мать невесты подходят к столу, ставят пытун; дружки моют руки, мать подносит им рушники на тарелке и просит, чтобы они приняли их руки обтереть; дружки берут рушники и говорят:

«Спасыби свату й сваей и молодой княгини, що вона рано вставала, подарки пряла и нам за наши труды давала. Тепер, батьку, мы за ким пьем и гуляем, а е той, що скоса поглядає, що йому подарков немає». «Требуйте,— отвечает батько,— мы дамо». «Що ж, батьку, и ты, мамо, нам треба, молодому, боярыну й музыци; из кым пришли, тому й требуем». Мать подает всем названным хустки: молодому на тарелке и на стол, боярину, и музыкантам в руки. Они, приняв, благодарят. Дружки обращаются к невесте:

«Ану, лишень, Марусю, возьми отею хустку да подивись, чи е в його ребра, бо ми тепер поночы йшли, погода худая, може, вин де впав и пробив ребро — подивись». Невеста затыкает хустку молодому сбоку за пояс. Дружки говорят: «Спасыби батьку й матци за подарки; тепер чи не була б ваша мылость нам по чарци могорыча дать, або од нас потребувать». «Уже була од нас,— отвечает батько,— якбы вы свою прынеслы й поставылы, то б и я з своимы родычамы выпыв». Дружко вынимает из кармана бутылку горелки, ставит на стол, потчует отца, мать и всех родных. Хозяева ставят на Столе завтрак, все закусывают и благодарят Бога.

Тогда жених и невеста берутся за платок дружка, выходят изза стола и за дружком идут учиться танцовать. Дружко зовет музыку: «Иди — лыш нам заграй'» Выходят в сени, музыка играет; дружко водит молодых вокруг себя, как будто б учит танцованью; три раза обвев, оставляет их в сенях, это бывает иногда и на дворе; сам же он идет в избу и начинает договор с отцом.

«А що ж, свату, мы тепер вами довольны, да скажы нам, скильки завтра поизду прывезты?» «А що ж, дружки, скажить свату, щоб не

85

було лышнього; мени колы б так, щоб лишнього не було: видтыля девять, а мое десяте». «Добре, свату; а як же нам батько да там же й молодый захочуть прыслать и бильше по його велыкой родни? То не откажитъ!» «Скажы свату мому: як вин хоче поизду прыбавитъ, то нехай присыла велыкий капшук грошей: за коня 2 рубля, за мисто 2 рубля, за квитку руб». «Спасибо, свату; да щоб и нашему батьку гнивно не було». «Авжеж, братья, колы вы не хочете роду оставлять, дак и мени треба свий род чимсь обдилыть». «Ну, свату, из сим прощайте».

Дружко встает и говорит: «Що ж, свату? Благодарим Богу и вам за хлиб и силь, да чи нема у вас ище по чарци горилки». На это отвечает отец. «Да се е!» «Тото, свату, я доволен за твоим столом, а музыка наш и доси надвори, то щоб не жаловавсь нашому батъкови, а вашому свату на нас!» «Уклычте його да почастуйте». Отец потчует музыкантов. После этого дружко говорит: «Тепер, свату, прощай, а на завтра ожыдай». Отец называет себя впервые сватом; дает дружку буханец и кланяется через него свату и свахе своим, прося их, чтоб и они у него побывали завтра. Прощаются все, дружко берет молодого боярина, музыку, всех родных жениховых и его приятелей, ведет их к отцу жениха на хлеб, на соль и на вечерю. Пришедши, клянется ему буханцем от свата и свахи. Отец спрашивает: «А що вам там було в свата?» Дружко отвечает: «Усе добре: нема ниякой насмишки». «Добре, диты! Спасыби свату; сидайте ж, диты, за стил, и вы, приятели, да будем свое дило робыть; давай, лышень, стара, вечерять; да по чарци, а тоди кому як вгодно: хто хоче погулять, а хто й хоче спать, бо завтра треба й дило справлять».

Садятся за ужин, обрядные разговоры и церемонии оставя на завтра.

Обряд 7й. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Поутру входит в избу жениха дружко и говорит отцу: «Здраствуйте, тату, спасыби за учорашнєє! а тепер чи у вас усе готово, щоб нам до Божого дому?» «Готово усе; нехай с Богом одевается и идить». Дружко вводит молодого, просит отца и мать сесть на услон; они берут хлебсоль и три житних колоска, чтоб отклонить в путь молодого. Дружко подводит его к ним и не голою рукою, а закрывши руку платком, наклоняет ему голову перед отцом и матерью. Отец говорит: «Боже, благословы тебе, сыну, у закон уступыть!» Дружко идет тогда с боярином в дом невесты; ее отец должен отклонить пару «у Божу путь до церквы». Невеста берет с собою сваху, чтоб стлала рушныки под ноги, и дружку — венца держать. Когда свершится венчальный обряд, молодых ведут прямо в дом молодого; музыка играет марш; отец и мать их встречают на дворе с тем же хлебомсолью и тремя колосками; они кланяются

85

в сенях отцу и матери; эти их поздравляют; в сенях они снова кланяются и цалуют отца и мать в руку. Их вводят в избу, сажают за стол, отец приносит горелку, потчует молодых и потом и все общество; мать подает завтрак и просит закусить; молодые кланяются и «соромляются», т. е. глаза опустя, не смотрят никому в лицо и не принимаются за завтрак. Дружко, видя, что молодые соромляются, говорит: «Давайте, мамо, и вы по чарци: то лучше будут нашы молодый йисты».

«Да добре ж,— отвечает мать,— я зараз». Попотчевавши, она отступает; отец повторяет просьбу закусить. Молодые принимаются за завтрак; потом подают обед; отец приглашает обедать, но молодые опять соромляются; тогда отец говорит: «Клыме, пригоняй, лышень, и Гапку; чи вона так буде и дило робытъ, як йисты?» «Э! Тату,— говорит дружко,— якбы була ваша мылость и по третий чарци дать к обиду». Батько берет чарку и частует прежним порядком. Дружко, увидя, что все попотчеваны, говорит: «А нуте, молодый дыты, и вы, добры люде, обидать у нашого батька, бо нам ище дила багато, треба и в дорогу збираться, пообидавши».

Отец просит «выбачать» и «систы на мисти, де хто сыдив»; молятся Богу, садятся и обедают. После обеда подают варенуху на стол. Старуха выпивает чарку, потом подносит по порядку каждому, начиная с старика и молодых. Тотчас после обеда все встают; мать говорит: «Слава Богу, що я дождала невистки!» Все благодарят стариков за хлеб за соль; старик берет буханец, подает молодой и говорит: «Кланяйся, дочко, свому батьку, а мому сватовії, и скажы йому, як прыдуть мои люде, то щоб не держалы довго, щоб менш було утраты». Молодая цалует свекра и свекровь в руки, берет сваху и дружку и идет к своєму отцу. Дружко и молодой проводят ее с музыкою шагов за сто и возвращаются назад.

Вшедши в избу, дружко говорит: «Що, тату пора и нам избираться? «Э! Пора, хлопци!» «Клыме! А йды ж по свитилкы и по свахи, да скорий». Молодой приводит из своей родни две девушки в свитилки и две молодицы в свахи, другого боярина, двух старостов, два дружка, музыку и возныка, т. е. кучера; садятся все за стол; старший дружко рассчитывает, сколько нужно поезду: за столом сидит двенадцать без молодого; молодой без пары тринадцатый, а его пара, которую привезут, будет четырнадцатая; видя это, дружко говорит:

«Тату, уси наши! Тепер вы, свахы й свитилкы! Верить шапкы й пришывайте квитки, щоб наше вийско позначене було, як прыдем до свата». Свахи и свитилки берут квитки, стенжки, пришивают их к шапкам поют:

Да стоит верба Не рик, не два;

Да рано, рано!

Не стий, вербо, Розвывайся;

86

Да ранесенько!

Розвий соби Симсот квиток;

Да рано, рано!

Симсот квиток И чотыры;

Да ранесенько!

Всим боярам По квиточци.

Да рано, рано!

Усим дружкам По квиточци;

Да ранесенько!

Андриечку Нема квитки;

Да рано, рано! Андриечку квитка: Марусенька дивка,

Да ранесенько.

Дружко говорит; «Беры, свахо, пляшку горилки на столи: частуй старосте, дружкив, бояр, музыку й возньщю; нехай выкупляють шапки!» Сваха подает на тарелке по чарке каждому; каждый, выпив, берет шапку с квиткою и кладет деньги на тарелку. Свитилки поют:

Тепер у нас да дивычвечир, Рано, рано, да дивычвечир хороше изряжен,

Да не так изряжен, як обсажен:

У тры стины каменный, четвертая золотая;

А на той стини терем стоить,

А на теремочку макивочка,

А на маковочци ластивочка,

Да свила гниздечко з чорного шовку

Да вывела диткы—однолиткы:

Перве дытятко — молодый Андрийко.

А друге дытятко—молода Марусенька

* * *

Слала зоря до мисяця: — Ой, мисяць, товарышу, Не заходь ты раяий мене, Зайдемо обоє разом, Освитимо небо й землю, Зрадуеться звир у поли, Зрадуеться гость в дорози! Слала Марья до Андрийка: Ой, Андрийку, мий суженый, Не сидай ты на посаду, На посаду раний мене, Сядемо обоє разом. Звеселимо мы два двора: Ой, первый двир — батька тьшч, А другой двир — батька мого.

* * *

87

Плыве утонька без утеняты На мори ночуваты. А проты ей сызый селезень 3 чорнымы косынямы.

— Ой, постой, утко! Да не плывы хутко! Щось тоби за висть скажуБув я на ставку,

Чув я славоньку

И про тебе, сиру утоньку.

Да плетуть ситкы

Да на твои диткы

И на тебе, сира утонько.

— Да нехай же плетуть И прыпдетують;

Я ж того не боюся:

Я на дно пирну,

Я ситкы порву

И диточок повыпускаю.

Йдуть дружечки

У два рядочки,

А Маруся посереду,

Проты ей молодый Андриечко

3 своимы боярамы:

— Ой, постой, постой, Марусечко, Щось тоби за висть скажу:

Був я на миСТи, Чув же я висти

И про тебе, молода Марусечко.

Да купують чепци

Й кибалочки

Да на твою головоньку

Да нехай торгують,

Я ж того не боюся,

Я у недилоньку, да увечери

Да у теє прыберуся.

* * *

Выйды, матинко, огляды, Що тоби бояре прывезлы: Да прывезлы скрыню й перыну И молодую княгиню.

* * *

Ой, кони наши ворони,

Чи чуете на сылу?

Чи звезете княгиню

Да на тую гироньку крутую.

Да у тую свитлоньку новую?

А у той свитлоньци медвыно пьють

Да вже нашу Марусеньку давно ждуть.

* * *

Маты Марусеньку родыла, Мисяцем обгородыла. Сонечком пидперезала, До свекорка выпровожала.

88

Да сказалы: Марусенька не пряха, А матинка Марусеньки не ткаха;

Аж вона раненько вставала,

Тонкий рушныки напряла,

У тыхого Днипра билыла.

Молодых дружкив дарыла.

* * *

Да гадайте, бояре, гадайте! Да по червоньцу складайте. Бо тепер годынонька не тая И дорыженька склызькая; Треба нашому Андриечку Чобиток

И золотых пидкивск.

Собравши деньги, сваха отдает их старшей свитилке; эта же кидает их молодому за плечи за сорочку и говорит: «Щоб вы богаты бумы!»

Тогда дружко говорит: «А що, ты, свахо, справыла свое дило?» «Вже!» «Ну пора в дорогу йты. Старосте й пане пидстаросто! Обыскайте сьому дому батька головатого!» «Зараз!» Входить батько; дружко обращается к нему: «Благословы, тату, в Божу путь пойты!» «Боже, благословы!» «Да давай, тату, по чарци горилки на дорогу: да шукайте, чого нам треба». Отец приказывает: «Стара! а шукай, що у тебе там с до сватыв, а я буду частувать поизд.».

Тут он берет в руки хустку, хусткою берет чарку и подносит ее молодому. Молодой тоже не голою рукою, а хусгкою берется за чарку; это для того, чтоб, по общей примете, молодые хозяева были богаты. Молодой потчует всех остальных из голой руки; в это время мать выносит из хижи 2 пары чобит, чулки, 10 очипков, 20 калачей и 2 аршина стенжки; все это отдает она свахе для передачи роду молодой. Дружко обращается к отцу: «Тату! А знайды нам тры пляшки горилки до сватив на могорыч: нам одну, а старостам дви: одну на воротях, а другу йим у хату, а нам для могорыча». После этого требованья он ставит посреди двора услон, на услони дежу вверх дном, на деже хлеб и соль; наряжает мать молодого в кожух шерстью вверх, надевает ей на голову самую дрянную шапку; она берет овес, орехи, тыквенное семя и обсевает ими поезд; дружко требует благословения у старост: Старосто й пане пидстаросто! Благословить у Божу путь идты!» «Боже, благословы!» Дружко берет молодого за хустку, и весь поезд с музыкой идет за молодым вокруг дежи, поставленной на скамье. «Весели, весели, весели! Грай!» — кричит дружко, мать обсевает, свахи и свитилки поют:

Ой, чия то дружина Кругом дижы ходыла Из скрыпкамы, з цы баламы, 3 молодымы да боярамы?

88

По обходе мать берет молодого за руку, проводит со двора и говорит: «Сынку, щоб ты до мене увечир з парою прышов». Они выходят из двора под песню:

Соколонько, да не вылеты, Андриечко, да не выходи: Соколонько да по галочку, Андриечко по Марусечку.

Тотчас же отец молодого зовет возницу, частует его и говорит: «Запрягай волы да йидь до свата за скрынею молодой да за постилью; да не жалуй сватового сина, волы годуй добре, щоб не попрыс тавалы».

Сцена у тестя

Поезд приблизился к воротам; родня молодой стоит у ворот и не впускает поезда; подымается шум. Эта родня говорит: «Що вы за люде, що позначени? У нашого батька таких нема; давайте пашпорт, покажем батькови; колы звелыть пустыть, дак пустымо». Пашпортом в это время называется бутылка горелки. Староста вынимает изза пазухи паспорт и отдает тестевой родне; те не несут его в избу, а тут же сполна прочитывают, отпирают ворота и впускают в двор.

Возле избы они опять останавливаются; дружки одни входят в избу и кланяются от свата буханцем: Свату! Мы у вас учора булы, то пустить и сьогодни». «У мене людей багацько,— отвечает тесть,— я вас боюсь, що вы позначени, не знаю, хто вы». «Мы пашпорт оддалы вашым калавурным». «Ну, сядьте, добры люде!» Усевшись, дружки продолжают: «Що ж, свату, мы булы у вас учора поночи; то чи позналы нас? Мы тыи, що за Клыма у вас дочку полюбылы; то чи не була б ваша мылость йейи знайты й за стил посадыть; а мы й Клыма коло йейи посадым, щоб побачытъ повыдному». «Зараз, хлопци наши! Становить услын да стелить кожух, да шукайте молоду, бо людям надвори цилый день не стоять». Тесть и теща садятся на кожухе, вводят молодую, наклоняют ей голову перед родителями и поют: «Похй'лее дерево да ялына» (см. выше).

Брат заводит молодую за стол, старик говорит дружкам: «Сядьте и вы, люде добрый; а ты, стара, постав хлиба й закуску». Он просит закусить, но ему отвечают: «Що ж, свату? Мы, рук не помывшы, не будем йисты: мы люде дорожни, може й рукы помаралы». Пред ними становят пытун воды, кладут рушники на тарелке, они моют Руки» утираются рушниками, перевязываются ими через плечо, кладут по грошу на тарелку, сват потчует их водкою, они закусывают и потом говорят: «А наряжайте матир зятя стричать!» Сами выходят, челомкаются с поездом; свахи и свитилки поют:

Да пусты, свату, В хатуї

89

Да доки ж мы да етоятымем Сыру землю да топ каты мем

Червоными да чобытками.

Золотыми да пидкивками?

Перед ними ставят услын, на услони дижу застланную, на диже хлеб и соль, а возле ведро пива. Выходят двое старост от молодой с буханцем, цалуются с старостами молодого и просят их в избу: «А йдить, товарыши, в хату, бо нам дило буде». Входят, садятся за стол у порога, старик подносит им водку: в это время старуха наряжается в кожух шерстью вверх и в самую дрянную шапку, берет ковш воды с овсом, выходит встречать зятя, кланяется ему, цалует его в лице, он ее в руку, она подает ему ковш. Он берет и выливает воду с овсом на свою палку, т. е. на ципок; брат молодой садится на этот ципок верхом, как на коня, и едет на нем от молодого к молодой. К матери выносят бутылку горелки, она потчует молодого и весь поезд. Свахи и свитилки поют:

У гордого тестя Стий. зятю, да за воротьмы. Ой, надвори да метиль месте (ЬІ5), Ой, надвори дрибен дощ иде;

Крый< я, зятю, крыйся, зятю.

Й кунами й бобрамы (Ых) Й чорнымы да соболямы.

Дружко выкупает коня

Дружко говорит: «Мамо, дай нам пляшку й чарку, выкупыть коня зятя твого. Мать молодой потчует весь поезд, дает дружку пляшку и чарку и говорит: «Нате вам пляшку й чарку, да спольняйте свое дило скоришие». Дружко берет прежде тарелку с буханцем, принимает пляшку горелки и чарку, потом идет к брату молодой выкупать коня и кланяется с просьбою: «Свату, оддай коня, бо вже ты й так його заганяв». Тот отвечает: «Що ж, свату, як положыш тыи грошы, що батько казав, дак и коня забереш». «Эй, свату, чы не була б твоя мылость уважыть хоч на половыну грошей! Одын руб да могорыч за сестру прынять од нас велико!» «Эй, свату, сестра у мене дорогая, а положытъ тыи грошы, що батько казав; я сього двадцять лит ожыдав». Дружко вынимает деньги, сколько требуют, потчует и платит. Тогда брат отдает дружку вместо коня ципок (палку) для передачи молодому и приглашает весь поезд к себе в избу. Свахи поют:

Ой. выйды. сватечку, проты нас Да засвиты свичечку, есть и в нас; Да стулымо свичечки у рукы, Да зведимо диточок докупы.

Тут сваха молодой зажигает венчатьную свечу и выходит против

90

свах молодого. Эти свахи зажигают и свою свечу, потом слепливают их вместе и цалуются со всем поездом.

«Старосте, пане пидстаросто.'» — говорит дружко. «Рады слухать!» «Благословить у сей чесный дом уступыть». «Боже, благословы!» Молодой с поездом вступают в избу, старшая дружка наклоняет сидящую с нею молодую к столу головой, а дружки поют:

Устань, устань, Марусенько,

Батенько клыче.

Ой, не встану, не встану.

Не прывитаю.

Есть у мене служка:

Старшая дружка;

Да вона устане и прывитае.

Устань, устань, Марусенько,

Матинка клыче.

Ой, не встану (и проч.)...

Устань, устань, Марусенько,

Андрийко клыче.

Ой, устану, устану

И прывитаю.

Дружко хочет посадить молодого возле молодой, а возле нее сидят братья и родные и не дают ему места: «Положы нам тыи грошы за мисто, що из нашым батьком уговором положылысь». «За що ж вам грошы будемо платыть? — спрашивает дружко. «А як же за що? Мы йейи двадцять лит кормылы; вона у нас на городи и качаны уси поила; а що ище й добра на досивиткы выносыла! дак вам хиба даром йейи оддать?» «Гайгай, яки сваты вы спорни!» — отвечает дружко, кладет деньги на тарелку, подносит их и по чарке огорыча. Тогда родные, взяв деньги и выпив могорыч, встают с своих мест. Дружко усаживает молодого возле молодой и говорит: «Старосто, пане пидстаросто!» «Рады слухать!» «Обыскайте нам батька головатого або матери, чи не обыскалы б нам такой швачкы молодому князю квитку прышыть, бо у нас усе вийсько, зозначене, а за кым пьем да гуляем, то тому й знака немає, бо в нашого батька такой швачкы не обыскалось». «Сейчас!» — отвечает староста и приказывает сестре молодой пришить бант к шапке. Сестра становится на скамью, берет у молодого шапку и говорит: «Старосто, пане пидстаросто!» «Рады слухать!» «Благословить молодому квитку прышыть». «Боже, благословы!» Дружки поют:

Из Киева швачка,

Из Киева швачка,

Да кияночка; Из города городяночка, А из миста да мищаночка.

Вона в торгу була,

Вона вторговала

За тры копы голку,

За чотыры шовку.

Пришив бант, сестра молодой надевает шапку на себя и поет:

90

Ой, глянь, глянь, зятеньку, на мене, Я краше козак от тебе, Бо на мени шлычок, Колпачок. Готуй, зятеньку, шостачок. А из того шостачка

Грывень шисть; От тоби, зятеньку, Ридна звисть!

Дружко берет бутылку горелки, чарку и подносит сестре молодой на тарелке. Она не хочет пить и требует рубля за квитку. Дружко вьгмимеСі рубля к кладет на тарелку; она берет деньги, выпивает чарку, снимает с себя шапку, обводит ею над головою молодых кругом три раза, надевает на молодого и цалует зятя и сестру.

Дружко: «Старосто й пане пидстаросто!» «Рады слухать!» «Обыскайте нам сього дому батька головатого». «Сейчас!» «Мы прышлы. гости, да й з гостыпцем, нехай благословить на прыятелей роздать». Батько головатый подходит к столу и говорит: «Боже, благословы!» Дружко вынимает чулки (панчохы) и калачи и подносит батьку на тарелке, матери калач и чоботы таким же порядком. Они благодарят свата, сваху и зятя за подарки. Крестному отцу и матери опять чулки одному, чоботы другой и обоим по калачу, также на тарелке; те благодарят. Дядькам и братьям по калачу, замужним теткам и сестрам по очипку. От каждого следует благодарность. Дружко вынимает две связки бубликов и подносит их молодым и дает каждому по паре, потом дружечкам за то, «що хороше спивалы», потом своим старостам. Взяв бублики, староста спрашивает: «А що, панове сваты, чы довольны од нашого батька и матери хлибом и подаркамы?» «Довольны». «Теперь же за наши подаркы давайте нам оддаркы». «Сейчас». Дружко требует батька головатого и говорит ему: «Давай, тату, нам по чарци горилки; за намы подаркы». Батько потчует весь поезд и говорит своей жене: «Стара! А готуй нам теє, що нам треба; а я буду частувать». Тут он потчует сперва молодых, обворотя свою руку платком. Молодые принимают чарку платками и надпивают каждый понемногу. Поезд потчуется и принимает чарку голыми руками; в это время дружки поют:

Да давайте дары, задары! (Ыь) Щоб наши бояре зналы,

Як вышенька в лити

У билому цвити.

Кончивши потчеванье, батько подносит свитилкам, свахам и боярам платки, а дружкам и старостам рушники, каждому на тарелке; из них же каждый бросает на тарелку по грошу, приговаривая: Спасыби свату и сваей за подаркы й молодой княгини, що рано вставала й нам подарки пряла». Обделив поезд, он подносит своим старостам рушники на тарелке же. Они принимают их с тарелками, "прашивая: «Чи вси довольни и нашого батька подарками? Як

Р4?

недовольны, дак кажить, батько наш постачыть». Дружко отвечает: «Ище за кым пьем да гуляем, то тому подарка немає, дак просым дать и тому». Батько откликается: «Зараз! А находь, стара, й зятевы платок, щоб не дывывсъ изкоса на нас». Платок на тарелке он ставит на стол перед молодым. Дружко говорит к молодой: Марусю! А возьмы, лышень, платок, да пощупай Андрия у бока, чи е у його уси ребра, чы не выбылы парубкы, таскавшысь за тобою?» Марья берет платок, затыкает его молодому за пояс сбоку; молодой вынимает две гривны и кладет на тарелку; старшая дружка берет деньги с тарелки и опускает их за плечи под сорочку молодой. Батько: «А що, глядить, сваты, може ще кому треба, то кому не достало, достачым». Дружко: Тепер, свату, усим. Да якбы, свату, за сии оддаркы й по чарци горилки дать?» Батько: «Да, сваты, треба! И я б выпыв, дак тепер из вашей рукы». Дружко вынимает изза пазухи бутылку горелки, потчует отца, мать, молодых и всех родственников Марьи, потом подносит водку всему поезду. Дружечки поют:

Сыдилы да по недили (Ьіх)

Свитонька да не выдилы;

Пидемо погуляємо,

Свитонька повыдамо;

Бояр позглядаты,

Чы не крыви, чы не горбаты,

Чы умиють танциоваты.

А бояре побоялыся,

По соломах поховалыся.

Кончив частованье водкою, дружко говорит: «Старосто й пане пидстаросто!» «Рады слухать!» «Довольно пылы й гулялы й добры мысли малы; благословить пойты проходытыся; може хто й потанциоваты». «Боже, благословы!» Дружко вынимает платок, дает конец молодому, молодой дает конец своего платка молодой, дружко ведет их к музыке на двор; сам потанцовавши, оставляет их с боярами, свитилками и дружечками танцовать, идет в избу и спрашивает мать: «А що, мамо, чы полудень у вас буде? То не гайте, бо нам ще багато дила». «Иды! — отвечает она,— зараз; избырай свий поизд». При этом берет глек варенухи и просит детей и поезд в другую хату, где приготовлен полдник. Войдя, просит она всех: «Сядьте по мистам, як у моей хати сыдилы». Поезд садится вокруг стола. Мать потчует их варенухой порядочно, «у порядок», начиная с молодых; потом встает молодая и, в свою очередь всех попотчевав, говорит сестре: «Почастуй, моя сестрыце, й ты, щоб и ты сього дождала». Эта, обнесши всех, обращается к молодой, садится возле нее, и все начинают закусывать; окончив, благодарят Бога, привстав с мест. Мать просит снова сесть по местам и приказывает сестре молодой поднесть еще по чарке горелки каждому.

Во все это время тесть не присутствует, он остается дома и угощает своих родных.

Когда сестра молодой кончит потчеванье, дружко говорит мате

92

ри: «Мамо! А йды, давай своей дочци худобу, бо наш батько нас ожыдае, а вы нас барыте; а еже пора до свого батька поклонытыся из дитьмы». Мать: «Постойте, диты! пойду до старого, тоди одправым». Дружко с молодыми и с поездом идет к тестевой хате. Подошедши к дверям ее, берет молодых за платки и отпирает дверь: «Старосто й пайс пидстаросто!» «Рады слухать». «Благословить у сей чесный.дом уступить и молодых дитсй за стыл завесты!» «Боже, благословы'.» Эта церемония повторяется трижды — трычи по трычи, що було девять раз. Дружко палкою бьет по дверям навкрест три раза, вводит молодых в хату, усаживает их за стол и сам садится возле них: «Старосто й пане пидстаросто!» «Ради слухать». «Обыскайте сього дому батька головатого й матир». «Зараз будуть». Входят тесть и теща, подходят к столу; дружко говорит: «А що, тату, й вы, мамо, може у вас йе й хлиб на родычив роздать? То давайте й нас не гайте, бо вже пора й молодому искрить». Мать отвечает: «Идить за мною, я оддам, що требуете». Дружко кличет поддружего, посылает его вслед за матерью, а сам обращается к отцу: «А ты, тату, давай по чарци нашому поизду». Батько потчует всех подряд. Поддружий идет с матерью в комору за короваєм. Мать берет из дижи вико и застилает двумя рушниками навкрест; кладет на рушники коровай, на коровай кладет намытку, которую будут молодую скрывать.15 Поддружий берет вико на голову и несет его с короваєм в хату; подошедши к дверям, говорит: «Старосто й пане пидстаросто!» «Рады слухать». «Благословить сей чесный хлиб у хату внесты, на столи поставить и на родычив роздать». «Боже, благословы». Это трычи по трычи, щоб було девять раз. Тогда поддружий входит с короваєм на голове в избу и поет:

Да чы бачыш ты, дивко, (Ых) Що несе дружко вико? А на вици покрывало, То вичнее завывало.

Во время пения он оборачивается кругом три раза, становит коровай с виком на стол и окликается:

Старосто й пане пидстаросто!

— Рады слухать.

— Обыскайте в сьому доми брата або сестру молодой, косу розпустить.

— Зараз.

Брат и сестра подступают со словами:

Старосто й пане пидстаросто!

— Рады слухать.

— Благословить сестри косу розплесты.

— Боже, благословы!

После девяти раз благословения брат расплетает косу Маруси, сестра подходит ее скрывать, дружки поют:

93

Де ж твоя, Марусенько, маты? Час тебе розплитаты.

Десь моя матинка у комори, Десь братики на вийни,

Десь мои сестрьщи на сторони, Да никому розплесты киски мени. Прышла матинка з коморы, Прыихалы братики из вийны, Прыихалы сестрыци из стороны Да розплелы кисоньку мени. Як розплиталы — порвалы, Пид очипок клалы — помялы И пид серпанок сховалы.

Сестра становится возле Маруси, примочивает горелкой волосы, сваха подает очипок, сестра начинает его надевать ей на голову. Маруся вертится, не хочет, плачет, схватывает очипок с головы и бросает его на пол; это повторяется три раза. Дружко кричит: «Бояре! До табель!» Бояре выхватывают ножи, перерубывают в трех местах у молодой жертку. А дружки поют:

Свитилка лобата (Ьіь),

А сваха горбата;

А из того горба

Да выросла верба;

А на той же верби

Да сыдыть же сова;

Не сыдить, бояре, до ночи,

Бо выисть сова очи.

і Наконец сестра надевает очипок, завязывает платком, накрывает намыткою и цалует молодых, Дружко берет бутылку и чарку, потчует сестру за труд, говорят: «За то, що нам из Оивкы нарядила молодицю». Выпив чарку горелки, сестра с свитилками поет:

От так да нарядылы, Як самы схотилы; Из хлиба да паляницю, Из дивки да молодыцю.

Дружечки отвечают пением:

Мы схочем да розрядымо. Коло себе да посадымо. Поведемо да у лызоньки (в лозы), Заплетемо да у кисоньки, Поведемо да у таночок Да налинемо виночок.

Дружко: «Старосте й пане пидстаросто!» «Ради слухать». «Благословить сей чесний хлиб на родычив роздать!» «Боже, благословы!» Он вырезывает из коровая главную шишку — старшу шышку; мать подает платок; он увязывает шышку в платок, подает старшему боярину, а молодой велит вильце брать и посылает ее к отцу: «Кланяйся батьку хлибом и вильцем и кажы, що й мы зараз будемо». Она приносит батьку шишку, он принимает и благодарит:

93

«Спасыби свату й сваей за шышку!» Вильце же становит на столе с молодою вместе; а дружко у молодой коровай начинает делить. Отрезывает половину коровая и отдает матери для далеких родных, не находящихся налицо; остальную половину разрезывает на куски и кладет на тарелки, поддружий подносит, вопервых, отцу и матери, потом братьям, сестрам, дядьям, теткам и всем налицо находящимся; каждый говорит: «Спасыби свату й сваей и молодым дитям; як сей хлиб чесный, щоб и воны так булы чесни!) Дружки поют:

Чогось тебе, дружбонько, попытаю: Чы дасы ж ты мени короваю? Як ты мени короваю не дасы, То я в бору нажену И коныкы отныму, Старшому боярыну подарую.

Потом другую песню:

Дружко коровай крае (Ыз),

А назад поглядає. Аж там його да жона стоить И семеро да дитей держыть;

Да вси с кышенями,

Весь коровай забралы.

Роздав коровай, дружко спрашивает: «Чи усим сватового хлиба достало?» Молодые люди, стоя у порога, окликаются: «Ни, ще запоризьцям не давалы». Дружко подает куски за порог, это значит на Запорожье; он говорит: «Запоризьци! запоризьци!» Запорожцы хватают куски с тарелок; а музыке подает дружко споднюю корку с грошом на ней; потом зовет батька головатого и матир: «Давай, свату, по чарци горилки по вашому хлибу». Батько потчует и говорит жене: «А ты, стара, иды, готов дочци скрыню й подушкы й там, що йий треба». Попотчевавши, отдает Марусе бутылку, которая налита была в субботу и заткнута тремя колосками: «Почастуй своих дружок, щоб хороше спивалы». Она потчует свитилок и дружок и весь поезд. Дружки поют:

Ой, слухайте, дружечки, Де голубка гуде, Там наша Марусенька Дивуванье здае; Первее дивуванье — Суббитнее да чесанье; Другеє дивуванье — Недилешне прыбыранье; Третєє дивуванье —

За виночок

Да в таночок.

Дружко: «Старосто й пане пидстаросто!» —«Рады слухать». «Мы у свата пылы, йилы й гулялы й добры мысли малы. Пора нам у Божу путь и до свого батька йты!» «Боже, благословы!

94

Дружко обращается к поддружему: «А йди скажы: нехай возныця пидйиздытъ до порога, да будемо выносыть скрыню й постиль». Он благодарит свату и свахе за хлеб и соль, берет за платки молодых, ведет их к музыке; после танцов становит их в сенях, а сам с поддружим и боярами берет скрыню и подушки, выносит их и укладывает на воз; потом ведет молодых в хату; отец и мать снимают образ, которым благословляли, берут перепиец, садятся на услоне, дети кладут три земные поклона перед ними, цалуют их в руки и в ноги, подают руки и дружку и идут за ним к возу. Молодая садится на воз, дружко обводит три раза молодого вокруг воза, молодой грозится и машет палкою на молодую, приговаривая: «Покидай батьковы и материны коровы, да беры мои». Сказав это, он садится на воз.

Дружко говорит невесте на ухо: «А що ты, молода, надиешся на свою честь? Дак будемо просыть прыдан».

— Дядюшка! Просить моих родычив! Надиюсь.

— Просим, родичи, из нами за своею родиною. Дружечки поют:

Загоибай, маты, жар, жар, Колы дочкы жаль, жаль,

Кыдай, маты, дрова,

Зоставайсь здорова.

Пропев эту песню, они расходятся по своим домам Остаются свахи и свитилки, чтоб провожать молодых.

Дорога к свекру

Молодые едут. Свахи и свитилки поют:

Ой, мисяць дороженьку ос ви ты в, Ои, брат сестрыцю выпроводыв: От це тоби, сестрыце, дорога, Йидь до свекорка здорова.

Кучерявый поет:

Вознице, погоняй коней швыдче! Як не будеш погоняты. Тут будемо ночуваты.

Возница погоняет и поет:

Рысью, коныченьки, рысью, Идимо за корыстью Червоною да млийкою, 3 молодою да невисткою

Приехав к избе свекоа, молодые встают с воза. Цружко станови г их У дверей, а сам идет в избу

Сцена у свекра

Дружко кланяется отцу и матери буханцем: «Берить хлиб и силь и стричайте дитей и просить у хату». Свахи и свитилкы поют:

Ой, выйды, матусенько, огляды, Що тоби бояре прывезлы:

Прывезлы скрыню, Перыну

Й молоду княгыню

Женшины выходят из избы и поют:

Де, бояре, вы бувалы? (Ыь) Що, бояре, вы чувалы? Ой, мы булы в лиску Да поймалы мы лыску Чорную да чубатую, Гарную да богатую.

Дружко: «Идить, тату и мамо, благословить дитей своих уступыть у хату». Батько берет хлеб и соль, которыми благословляли прежде; мать берет зерна ржи в запаску, они идут к молодым; дружко, взяв молодых за платок, наклоняет их перед родителями; батько бьет их хлебом по головам; мать насыпает ржи за плечи молодой под рубашку; они приглашают молодых со всем поездом в избу. Дружко их ведет и говорит: «Старосто й пане пидстаросто!» «Рады слухать». «Благословить у сей чесный дом увесты молодых детей!» «Боже, благословы».

Они входят, все садятся за стол; дружко: «Старосто й пане пидстаросто!». «Рады слухать». «Обыскайте батька головатого, нехай подывытся, що мы за птыцю прывезлы». «Зараз».

Отец и мать входят в избу, кланяются детям, поздравляют их в паре. Отец подносит молодым и поезду по чарке водки. Женщины поют:

— Добры вечир, матусенько моя (Ыь) А чы мыла дружынонька моя?

Нехай тоби, мий сыночку, мыла, Абы мени дило робыла.

Абы мени плаття попрала, Абы мене матирью звала.

Дружко: «Старосто й пане пидстаросто!» «Рады слухать». «Благословить пойты одпочыть, бо вже мы й спать хочем». «Боже, благословы!»

Батько берет закупоренную в субботу бутылку с горелкою и с тремя колосками ржи, отдает ее молодому, чтоб потчевал бояр; молодой подносит им по чарке; женщины поют:

Ой, слухайте, бояре, де голубець гуде. Там наш Андриечко молодецьство здае: Первее молодецьство—стрилочок пучок. Другеє молодецьство — за ципочок да в таночок. Третєє молодецьство — выводыты передочок.

95

Попотчевав бояр, свах и свитилок, перецаловавшись со всеми, молодой приглашает бояр придти к нему проведать о нем на другой день; затем со всеми прощается. Бояре и свитилки расходятся. Остаются дружки, свахи и старосты.

Дружко выводит молодых изза стола, ставит их посреди избы, родители садятся у стола на услоне, берут образ, которым благословляли, и хлебперепиец, тем и другим благословляют и говорят: «Идить, диты, спочываты; а щоб вы чесни булы так, як сей хлиб чесный».

В это время свахи постель стелют для молодых в коморе.

Комора

Молодые берут от родителей образ и перепиец, идут с дружком в комору; женщины поют:

Брыды, брыды, Марусенько, брыды! (Ыз) Да не бийся холодной воды: Высоко подымайся, 3 сорому выкупляйся.

В это время родители садятся за стол в избе, берут большой кувшин (глек) горелки и, пока дружко не придет с известием о молодых, потчуют всех своих родных большою чаркою.

Дружко, введши молодых в комору, берет от них и ставит в головах постели образ, а на скрыне перепиец; потом велит раздеваться, кличет сваху из придан, требует для молодой чистую сорочку и приказывает молодой разуть молодого.

В каждом чоботе у молодого по гривне денег; молодая, сняв с него чоботы, встряхивает их. поднимает деньги и кидает в постель; после этого сама снимает с него и шаровары. Сваха раздевает молодую, снимает с нее сорочку, надевает на нее чистую, дружко не отходит от нее ни на шаг из предосторожности; потом берет он одеяла и говорит: «Андрию! а як батько жыто ламне?» Андрий дает молодой подножку, через свою ногу опрокидывает ее в постель, а дружко выходит со всеми из коморы, приговаривая: «Андрию! не бары дила, щоб менш убытку було. А як будеш готов, то стукны у двери».

Женщины поют:

Ой, кит продрав стелю Да впав у постелю; Качався, валявся, Пид пелену прибрався.

Когда молодой застучит в дверь, дружко берет огня для освещения и вместе с поддружим идут в комору. «А що, як у вас?» Молодая: «Дывиться, дядюшка». «Устань сюды». Освидетельствовав и признав, что молодая была верна девической обязанности, он зовет свах и старух, которые, удостоверясь в истине показаний

96

дружка, снимают с нее сорочку, заменяют чистою; дружко складывает сорочку, связывает ее красною лентою, вносит в избу, зовет родных и придан; отец и мать закрывают образа и встают изза стола; дружко с приданами поет:

Ой, не цвила калынонька о Петри, Да зацвила калынонька об Риздви, Да в нашого пана свата у комори, Да в нашои Марусеньки.

Все танцуют с сорочкою вокруг стола, по лавкам и по услонам и все поют:

Ой, калына, Марусенька, калына!

Пид калыною лежала,

На калы ну ниженьки поклала,

А на ейи калынонька капнула,

Да на ейи билее облычье,

Нарядыла родоньку велычье;

Да велычье ж наше велычье,

Що звелычала тры дворы:

Що первый же двир — свекоркив,

А другий же двир — батенькив,

А третий же двир — родонькив.

Тут дружко просит придан сесть вокруг стола; придане садятся и поют:

Да горилки, свате, горилки!

Да було ж не браты в нас дивкы;

А тепер же вы нас просите,

Цебром горилку носите.

Ой, хоть не цебром, дак видром:

Взялы нашу Марусеньку из добром.

Батько вносит горелку и дает дружку потчевать, этот потчует всех большою чаркою. Батько наливает в миски горелки и ставит перед приданами; эти поют:

Да горил косывухо, Да чого в мысци сухо? Да не буде писни конця, Да не буде в мысци денця.

Дружко, попотчевав всех, отдает чарку приданам; они сами льют из мисок и пьют, сколько хочется, припевая:

Да введы, ляше, наше! Да нехай воно пляше, Да будемо знаты, Якои спиваты.

Дружко, надевши шапку молодого на молодую, вводит ее в хату.

В избе

Молодая кланяется всем и цалуется с приданами своими, родными. Дружко говорит: «А чия шапка на кому, то и той буе ...» Придане поют:

96

Марусенько, калыно, малыно! А на тебе дывытыся мыло. Андриечку, повная роже! А на тебе дывытыся гоже.

Тогда подают ужин, после ужина встают, молятся Богу и благодарят сватам. Дружко просит сесть снова, все садятся и поют:

Вареной горилочки хочу, А сырой я й сама уточу; А сырая да не добрая И на жывит не здоровая;

Вареная солоденькая

И на жывит здоровенькая.

Мать наливает в миски варенуху и потчует придан большою чаркою. Дружки в коморе наряжают буханец; обвязывают его навкрест красною бумагою, называемою «заполочью», украшают калиновою веточкою с ягодами, отдают брату молодой, который был в числе придан. Придане идут к отцу молодой; дружки проводят их с музыкою двора за три и возвращаются домой, а придане дорогою поют:

Темного лугу калына (Ьіз), Доброго батька дытына, Ой, хоч вона по ночам ходыла, Да пры соби черчичок носыла: Купувалы купци — не продала; Прохалы хлопни — вона не дала;

Потом поют:

Была, была Марусеньку маты Червоным дубцем из хаты; Вона того побоялася, В комирочку заховалася, А з комирочкы в огорожу, Да на червоную рожу. Да не бый, да не лай, маты! Да не я червець пролыла.

Мать молодого зовет дружков и свах в комору, потчует их горелкою и варенухою, хвалит невинность невестки, молодые кланяются в землю матери, цалуют ей руки и ноги и садятся еще перекусить. В избе же батько «частує усих велыкою чаркою». Гуляют целую ночь. Люди молодые берут на воз или на сани мать, возят ее на себе по селу, а она, набрав горелки и закусок, их поит и кормит на улицах; следом за нею поют и танцуют известную песню журавля: «А внадывся журавель до бабыных конопель».

Совершенно иное дело, когда молодая не исполняла обязанностей девических и не оправдала надежд.

Нередко первым приветствием принимает она пощечину от молодого или нагайку по спине; он говорит тогда: «Иды, просы людей, а я за тебе не буду одвичать и прыдан твоих не хочу знать». Она идет

97

к свекру и свекрови, падает им в ноги, просит ее простить. Ей отвечают: «Як ты так поступила, то и прыдан твоих не хочемо знаты. Х.юпциі А робить прыданам насмишку за йих безчесну родыну!» Молодые люди вяжут из соломы хомуты, надевают их на придан, завязывают им головы онучами и выгоняют из избы. Женщины поют

Ой, щоб тоби да морозоньку' (Ьіб) Що зморозыв да калыноньку, Да засмутыв да родыноньку.

Или:

Ои, гур, гур по дорози, Батько нис отморозыв. Наша паниматка Не злюбыла батька. Що короткий нис; Ну мо вал валыты. Батьку носа доточыты! Наша паниматка Полюбыла батька. Що подовшав нис.

Понедельник

Бояре и дружки приходят к молодым; молодая берет ковш С водою, взливаетдружкам на руки и дает им по рушникуОбтерши руки, они повязывают рушники через плеч о; бояре получают от нее по красной стенжке и по платку Бояре надевают на высокий шест красный платок в виде знамени; дружко вводит молодых к отцу и матери, они просят прощения; батько и мать хвалят молодую за чеСть. Дружки приносят блинцы, паляницы и сало на завтрак молодым, ведут их в комору,потчуютгорелкой и закуской;танцуют, расходятся по домам. Молодая дарит дружкам по красному поясу,дружки перевязываютсебя навкреСтчерезплечи;молодые женщины перевязывают всем головы красною заподочыо; молодая пара наряжается, ее ведут в церковь, а мать остается с старухами и пекут пирожки для свата и его родных за то, что получила невинную невестку

Молодые заходят к свату.приносятемусклянкугорелки, курицу, калач, платок и денег. Он ведет их в церковь и накрывает молодую намыткою; когда она выходит с мужем из церкви, женщины поют;

Ой, мы булы в Бога? (Ых),Да молыся Богу И Духу Святому, Андриечку молодому, И святой Пятынци, Марусиной матинци. Вона йии да й уродыла Хорошего челядына.

98

Приходят в избу к матери и батьку, мать берет вико из дежи, застилает его платком, кладет на него Хлеб и соль; батько ее берет и выходят к молодым. Они кланяются молодому, поздравляют его с женою и приглашают в избу; там усаживают за стол, сваха накрывает молодую платком; дружко говорит: Тату] А дивисьсегодна повыдному* бо ты учора не разглядив: може слипа або крыва?» Батько берет палку и палкою снимает платок и намытку; он обводит молодыхтри раза кругом, дарит их волами или конями, мать — коровой или овцами, батько затыкает платок себе у бока, а мать подпоясывается намыткою и танцуют. Батько берет склянку горелки и потчует всех; мать вносит перепиец и стакан меду, ставит их на столе; дружко режет перепиец и, намазав медом, подносит всем; люди благодарят молодым за честь.

Дружко выводит молодых на двор; С боярами потанцовавши, подносит на тарелке боярам по чарке водки, они кладут на тарелку по грошу. В то же время дружко идет с матерью в комору готовить пирожки. Они связывают их по паре заполочью двадцать семь (тридевять) пар, кладут в миску; дружко вносит в хату, ставит на столе; молодая приносит к дружку два рушника и два красных пояса; дружко подстилает под миску рушники и пояса; батько увязывает миску и пирожки рушниками и поясами; мать подает дружку буХанец, дружко обвязывает его заполочью, натыкает кистями калины и требует от батька благословения идти к сватам. Батько берет пирожки со стола, отдает их дружку, поддружему подает склянку горелки для могорыча, который должно будет там выпить после раздачи тамошним родственникам пирожков; молодая отдает свою сорочку, украшенную стенжками и калиною; дружко берег пирожки, молодого и музыку и идет к теСтю.

Пришедши туда, кланяются буханцом, тесть принимает, благодарит за них свата и сваху, а детей благодарит за честность; дружко Говорит: «Свату! Принявший малый хлиб, просым принять и великий». Тогда тесть берет у дружка пирожки, ставит на стол, просит за стол дружков и молодого и потчует их горелкою. Его весильные молодые женщины поют:

Здавим дружка за жыжку (Ьіз), Нехай поведе у хижку, Да будемо знаты, Якои спи ваты.

Дружко ведет их в хижу, показывает сорочку, возвращаются в избу, скачут по лавкам и услонам; молодой сидит за столом и, наклоня голову на стол, ожидает, пока кончат скакать; обскакавши, садятся за стол; дружко говорит тестю: «Свату, благослови сей чесный хлиб на родичив роздать». «Боже, благослови!»

Дружко: «Старосто й пане пидстаросто!» «Ради слухать!» «Обискайте сього дому ключныка, чи не одымкнув бы сього палоба? Мы свои дорогою ключи погубили». «Оттож ключник — батько голова

98

тыи; у його ключи до того палоба». «Постарайсь, тесте, послухай, ключи до сього палоба, бо се ваша прыбыль, а нас не гайте». «Добре,— отвечает тесть,— побачу, що тут за прыбыль, може й одымкну».

Он развязывает рушники и пояса, дружко говорит поддружему: «А шукай талирки». Поддружий подает тарелки, на которых дружко разносит пирожки тестю, теще и их родным; женщины поют:

Ой, добри булы бережки, Заробылы матери пырижкы. Хоч не пшенычны, дак ялыны Нашому родоньку з подячыны.

Тесть подносит водку всем подряд; дружки, раздавши пирожки, просят, чтоб еще теща водкою попотчевала, рушниками перевязываются «за труда», поясами подпоясываются «на красу молодой»; тесть требует от дружков частованья, говоря им: «Ни, сваты! Треба ще й од вас, а маты описля почастує». Дружко вынимает изза пазухи склянку и потчует всех.

Теща подает обедать, после обеда наливает варенуху; женщины поют:

Шипшына чи не дерево? Поколола усе черево; Да будемо узвар варыть, Да будемо черево......

Тогда все благодарят за хлеб и соль, молодой просит тестя и тещу к своему отцу; это называется у перезву. Дружко туда же приглашает всех гостей. Молодой берет тещу под руку. Женщины поют:

Ой, зять тещу веде (Ык) Да за товстее ребро, Щоб йен дочци добро.

Приходит к батьковой избе, боярин берет вышеописанную хоругвь, обходит с нею три раза вокруг молодого и сватов, а перезвяне хотят ее вырвать у него, если не купить им горелки, и поют:

Де твоя, Марусенько, кытайка. Що учора прывезла од батька? Да постелы, Марусенько, по двору Свойому родоньку на славу.

Тогда выходят с буханцем мать и отец, цалуются с сватом, приглашают к себе их и перезвян, садятся за стол; женщины поют:

Розсунь, свату, розсунь, свату, Велыкую перезву маєш; Де ж ты нас да подиваеш?

Батько частует сватов и стариков; дружко — молодых людей; молодые женщины — молодого; они выходят в сени и поют:

99

Ой, спасыби тоби, сваточку. За твою кудряву маточку, За твою червону калыну, За твою чесну дытыну.

Дружко, попотчевав, вводит в избу молодую; она цалуется с своими родителями и родными, а женщиныперезвянки поют:

Знаты Марусеньку, знаты (Ыя), У которой хаты Черчыков обсыпана, Калыною обтыкана.

Дружки ставят чарки на тарелках, батько подает молодым по склянке горелки. Молодые передают их дружкам, а сами берут тарелки с чарками; дружко наливает горелку в чарку молодого, поддружий — в чарку молодой; те же подносят всем, начиная с отца и матери; отец и мать повторяют названия подарков, ими сделанных по возвращении молодых из церкви. Потом отец и мать молодой, все родственники и посетители тоже делают подарки, кто какие может: рогатый скот, овцы, свиньи, хлеб, деньги, холст, намытки, хустки и проч. Все это дружки отмечают, а женщины поют:

Ой, роде, роде богатый, Да даруйте товар рогатый; А вы, приданки,

Серпанки! Ой, хоч не товар, дак вивци, Бо вже наша Марусенька в намитци.

Перезвянки, сидя за столом, в то же время поют:

Тут наша родына Тут нам заробыла: И пыты и йисты И на покути систы.

Хозяин разливает горелку в мыски, дружки ставят их на стол и подают большую чарку перезвянам, которые сами пьют без потчеванья. Мать готовит ужин, дружко приглашает перезвян к ужину и уходит в комору к молодым. Дружко:

А що вы, молодый, выкупылы у боярына из корогвы платок?

— Ни ще.

— Э, дак дайте им за труд могорыч, кварту горилки й возмить свое.

Молодые кличут в комору бояр, потчуют, цалуются с ними, берут платок, а бояре уходят на досвитки с квартою горелки. Перезвяне, поужинавши, благодарят, садятся снова и принимаются за варенуху.

Молодые зовут своих отцов и матерей в комору, угощают их особенным ужином, цалуют им руки. Когда эти посетители выйдут из коморы, тогда дружки зовут молодых в избу, а сами садятся за стол. Молодые входят, раскланиваются, благодарят дружков за труд и просят отдачи поясов, которыми были увязаны пирожки.

100

Дружки говорят: «Дайте нам четыре рушники, который нам слидують, и пиввидра горилки за ниш труд; дак мы почастуємо людей и поясы вам оддамо». Молодой вносит две пляшки горелки и подает дружкам; молодая подает им по 4 рушника. Дружко: «Ще, молода, дай два рушныка й музыци. бо й той трудывсь». Она подает. Дружки снимают пояса, отдают их молодой, потчуют отца и мать горелкою; отец вносит свою пляшку горелки, подносит всем, прощаются и расходятся

Вторник

Дружки и родные приходят в дом молодого, благодарят отцу за понедельник и говорят: «Тату, учора попсував, а сьогодня поправ». Отец вносит горелку и потчует их велыкою чаркою; дружки, выпивши, идут в комору к молодым, берут коровай молодого, чтоб разделить его на родных; молодая стелет «на вици» два рушника, кладут на них коровай, вносят в хату, ставят на столе и просят благословения от отца, чтоб «сей чесный хлиб на родычив роздать». Раздавши коровай, батько дает по бутылке горелки дружкам и они потчуют родных по обряду, как и в понедельник. Обнесши всех, по приглашению батька садятся за стол, подают завтрак, и снова батько частует всех велыкою чаркою, приговаривая перед каждым: «Выбачайте!» Тогда дружко и поддружий просят отца, мать молодых и всех родственников к себе; там обедают; потом крестные отцы, матери, старосты просят к себе, что продолжается до субботы. Молодые люди обоего пола, которые не ходят по «беседам», наряжаются в разные костюмы: польские, цыганские, жидовские и проч., ходят по селу с музыкою, собирают с дворов кур, ягнят, поросят, муку, рыбу, сало и сносят все это к батьку в дом, где потом его же и мать угощают ужинами. В субботу все идут к тестю и теще обедать, а к свекру и свекрови ужинать, чем и оканчивается свадьба, т. е. «весилье».

ПРОСТОНАРОДНАЯ КУХНЯ, ДЕСЕРТ И НАПИТКИ КУХНЯ

БАБКА. Отбить яиц в чашку, растереть с коровьим маслом, положить соли и муки, развести сливками, смазать кастрюль коровьим маслом, налить туда раствор и поставить в печь, чтобы спеклось; должно наливать полкастрюли; коль скоро подымется вровне с кастрюльными краями, скорее вынимать, а не то опадет и не будет годиться. Кто желает бабку сладкую, тот пусть кладет сахар вместо соли.

100

БОРЩ Капуста, буряки и мясо вкладываются в горшок, их затолкут хорошим свиным салом и зальют буряковым квасом; когда борщ вскипит, его солют и потом опять кладут сало с луком, а при подаче кладут сметану. Если же пост, то вместо мяса, сала и сметаны кладется рыба и конопляное масло с поджаренным луком.

БУЖ АНИ НА. Взяв задний свиной окорок с салом, но без кожи, нашпиговать его луком и чесноком, натереть солью и перцем, положить в кадку, налить его хлебным напиточным квасом, положить простой, а не аглицкой мяты, прибавить уксусу 1/4 кварты, дать вымокнуть сутки, вынуть, положить в большую кастрюль, накидать лаврового листа и стать жарить, закрывши кастрюль плотно, чтоб упарилась и чтоб под нею сделался красный сок. Подавать холодную.

БУХАНЦИ С КОВЬЯРОМ. Отваривают говядину с солью, а между тем учиниваются ржаные с гречневою мукою лепешки, и это подается вместе. Буханци не должны быть помазаны ничем.

БАБАШАРПАНИНА. Отварить тарань или чабак, вынуть его из бульону, обобрать кости, поломать кусочками, положить эти кусочки на сковороду, разболтать пшеничного теста на этом бульоне, как размазню, положить в тесто поджаренной олеи с луком, прилить этим кусочки рыбы, посыпать перцем, потом поставить в духовую печь и когда подымется — подавать.

БУБЛИКИ. Учинить пшеничное тесто, когда подойдет опара, месить круто на постном или скоромном масле, дать подойти тесту, катать тонко, дать форму кольца, присыпать маком или солью или чернушкой; потом обварить и посадить в печь.

БУРЯКИ. Отварить кислые или пресные буряки, просолить, изрезав прежде в кружки, поджарить в постном масле, прилить хреном с буряковым квасом или с уксусом и подавать.

ВАРЕНЫКИ; бывают с сыром, с урдою, т. е. маком, из которого выжато молоко, с ягодами: вишнями, земляникою, наконец, с мясом и называются тогда гилуны. Взять пшеничной или гречневой муки, замесить на воде густо, раскатать на столе качалкою, порезать на четвероугольники, лепить с вышесказанным фаршем; они станут треугольниками; варить в кипятке и когда готовы — подавать: те, что с сыром,— при сметане, что с урдою,— при постном масле, что с ягодами,— при меду, что с мясом,— при масле коровьем.

ВАРЕНЬЩИ —тесто, как предыдущее, но без фаршу.

ВЬЮНЫ С ХРЕНОМ. Зажарить в постном или скоромном масле вьюны, сложить их на блюдо; стереть хрену на терку, размешать хрен с маслом, солью и уксусом, прилить вьюны и подавать.

ГИЛУНЫ; см. вареники.

ГАЛУШКИ. Взять гречаной муки, подбить на воде довольно густо, кидать ложкою в кипящую посоленную воду, полчаса покипятить, положить постного или скоромного масла или сала свиного с луком и подавать.

101

ГАЛУШКИ В КВАСУ. Сделать из ржаной муки галушки; поставить бурякового квасу пополам с водою; положить поджаренного с постным маслом луку; вскипятить и класть галушки в этот квас.

ГОЛУБЦИ: пшенная каша, завернутая в листья капусты и поджаренная в постном масле. При подаче должно быть постное масло, поджаренное с луком.

ГРЕЧАНЫЕ ПАМПУХИ С ЧЕСНОКОМ. Взять гречишного теста, замесить, поставить на печь, чтоб подошло, выкатывать круглыми шариками, кидать в кипяток почти целый час, вынуть на сито, растереть в макитре чесноку с постным маслом, класть туда пампушки, присолить солью и подавать.

ГРЕЧАНЫКИ; взять гречишного теста; когда будет готово, сажать на капустный лист и в печку; растереть конопляного семени с солью и водой, смазывать гречэныки; и снова в печку, пока будут готовы.

ГАРБУЗЫ ВАРЕНЫЕ. Очистить тыкву, накрошить в горшок, налить водой, поставить в печь; когда сварится, класть пшено: когда готово — немного соли, маку или семени конопляного; а если не пост, так вместо маку и семени — молоко, масло и яйцы.

ГАРБУЗЫ ПЕЧЕНЫЕ; разрезать тыкву надвое и печь просто; подавать с маслом.

ГУРКИ СОЛЕНЫЕ изрезываются на тонкие куски и подаются с луком, тоже изрезанным в ломти, с квасом и с постным маслом.

ДРАГЛИ ИЗ СВИНЫХ НОГ. Подаются на заговенье перед Масленицею. Очистить свиные ноги, сварить в горшке с солью, растереть чесноку в макитре, смешать с бульоном, в котором варились ноги, и, смешав с ногами, разлив в мыски, застудить. Когда застынет, подавать. Называется ножкове пущенье.

ЗАТИРКА. Взять пшеничной муки, сколько нужно, замесить тесто очень круто, срубить его мелко, катать кусочки в руках в форму шариков, а чтоб их поравнять, подсевать на решето, класть в присоленный кипяток, когда сварится — подавать с маслом.

ЗУБЦИ. Обтолченный ячмень сварить прежде в воде, а потом два раза вскипятить его в молоке из конопляного семени.

ИНДЬІК С ПОДЛИВОЮ. Индейку изжарить; под нею будет сок, положить в этот сок луку, чтоб он поджарился; поджарить особо муки с маслом, разводить это вышесказанным соком, положить туда сметаны и уксусу по вкусу; облить индейку и поставить в печь, чтоб напиталась, и подавать в соку.

КОВБАСЫ. Свиное мясо с салом порезать в куски, посыпать сопью, перцем и набить этим кишки свиные же; опечь в простой печи, а п?ред подачею поджарить. Коовяные делают так: протирают кровь сквозь решено, нарезают сала мелкими кусочками, намачивают пшеничного хлеба в молоке; "тот хлеб растереть и класть туда сало, кровь, соль, перец и яйцы, с белком и желтком разболтанные, туом чагсніть этчм кишки и вя.о^ть, а перед подачею поджарить

Печеночные: варят свиную печенку с салом; сваривши, толочь ее в ступке, протирать на решето, еще нарезать в кусочки сало и класть туда с перцем и солью яйцы по вкусу; все это набить в кишку и варить, перед подачею поджарить.

КИШКИ. Набить свиные кишки пшенною кашею, сделанною на молоке, а потом жарить с растопленном сале; такие же делаются с гречневыми крупами: обваривают крупы кипятком, кладут сало, набивают кишку и потом жарят в сале.

КЕНДЮХ, свиной желудок. Взяв грудины, где сало проросло мясом, изрезать в куски, просолить мелко изрубленным луком, солью, перцем и начинить кендюх, потом жарить и подавать холодвый или горячий, как кто любит. Другой сорт: кендюх вареный. Взять сырую голову свиную, сварить, обобрать мясо от костей, срубить мелко, положить соли и перцу, начинить этим кендюх, зашить и варить в том бульоне, в котором кипела голова; потом вынуть и застудить.

КУТЬЯ, подается 24 декабря, 31 декабря и 5 января за ужином. Бывает ячменная, пшеничная и рисовая. Обтолочь ячмень или пшеницу и варить в воде. Подается с молоком: конопляным, маковым, миндальным — или разведеным медом, называемым сыта; в сыту набрасывают миндаль, грецкие и простые орехи. Против 1 января подают к кутье и сливки.

КНЫШИ. Учинить житного теста, замесить гречаною мукою; когда подойдет, выкатывать на стол; лепить кныши посредством ложки, обмакиваемой в растопленное свинное сало. Слепивши, сажать в печь, а потом вынувши, опять смазывать свиным салом.

КУЛИШ. Смыть круп или пшена в горшке, налить водой и сварить с постным или коровьим маслом или с свиным салом.

КИСИЛЬ. Взять овсяной муки, положить в горшок, развесть теплою водою; положить кислого теста, поставить на печь, чтобы подошло тесто, процедить на сито, наложить в горшок; варить, простудить и подавать с маковым или другим молоком или с медовою сытою.

КОРЖ. Замесить пресного пшеничного теста, раскатать его тонко и посадить в печку; смять маку в макитре с солью, покрошить корж в мак и подавать. Делают также коржики, замешивая на гусином жире, и едят сухие.

КАПУСТА С КОЛБАСОЮ. Шаткованная капуста поджаривается в сале и кладутся туда куски колбасы.

КАРТОФЕЛЬ С САЛОМ. Сварить и очистить картофель, изрезать в кружки, жарить в свином сале; нарезать свиного сала мелкими кусками, жарить сало с луком, смешать с картофелем и присыпать тертым пшеничным хлебом.

КАРТОФЕЛЬ С МАКОМ. Очистить и сварить картофель в соленой воде; слить воду прочь, тереть в макитре качалкою кэрто

102

фель, пересыпать его толченым маком, сложить потом в макитру, поставить в печь, чтоб зажарился.

КАПУСТА СИЧЕНА. Рубить капусту и квасить.

КАПУСТА ШАТКОВАННАЯ. Режут мелко узкими полосками, солят, притрушивают чернушкою и складывают в бочки.

КУЛЫКИ. Взять гречаного теста, замесить и покатать длинными лепешками; сварить в воде 'с 'солью; сжарить постного маета с луком, положить в макитру или мыску лепешки, облить маслом с луком и, перемешав, подавать.

КРАШАНКИ. Вареные круто яйцы подаются на Светлый празя ник окрашенными в красную краску — сандалом с квасцами.

КАША бывает пшенная, гречневая, овсяная, ячная и проч. и проч. Общее кушанье для русских, известное каждому.

КВАША. Взять ржаной муки, гречишной и солоду, положить в кадушку, размешать полукипяченою водою, дать полчаса или час посолодать; вскипятить сильно другую воду и разводить по вкусу чтобы была жидкая или густая, кто как любит; поставить на печку в теплое место, чтоб приняла кислоту; тогда варить в горшке и вскипятивши, подавать.

КОРОВАЙ —свадебный хлеб. Делается, как обыкновенная булка, но размер большой; потом накладывается вымятые из того же теста и спеченные так же, как и хлеб, шишечки, голуби, вензеля и проч. Знамениты коровай лубенские.

ЛЕМИШКА. Поджарить ситной или гречневой муки; поджарив, развести соленым кипятком; сложить в горшок, поставить в печь на один час; подавать до коровьего масла или до поджаренного постно го с луком.

ЛЕМИШКА С КОНОПЛЯНЫМ СЕМЕНЕМ. Сделавши лемишку как обыкновенно, столочь семя и катать в семени лепешками, складывать в макитру, ставить в печь, чтоб зажарилась.

ЛОБОДЯНКА. Взять молодой лободы, искрошить и перемыть в холодной воде, поставить вариться; как будет готова, положит! пшена, толченого свиного сала и ставить варить опять, чтоб загусте ла, как каша.

ЛОКШЫНА. Замесить пшеничного теста на яйцах, раскатив в тонкий пласт, изрезать узкими полосами и сварить в воде с маслом или в молоке.

МАКУХА. Выжимки маковые или конопляные, остаюшиеся ог масла и молока, также из тыквенных семян.

МЕДОВЫЙ ШУЛЫК — то же, что и корж, только на меду сделанный.

ОСЕЛЕДЦИ — крымские и донские сельди мелкие и крупные, сильно соленые; очищают их, изрезывают и едят с уксусом и перцом.

ПАШКЕТЫ В КАХЛЯХ. Кахли — это печные изразцы; за. нимением паштетных форм зажиточные крестьяне готовят это блю

(103

в кахлях, замешивают пшеничное тесто с маслом и с молоком; обкладывают этим тестом кахлю, вымазавши ее прежде маслом, кладут гусиные почки, печенки, кусочки мяса, заливают толченою печенкою, закрывают его краями того же теста, ставят в печку пектись, пока будет готово.

ПУТРЯ. Варить ячменную кутью; выложить ее в ночовки, обсыпать житним солодом, перемешать хорошенько, сложить в кадушку, налить сладким квасом, поставить в теплое место на сутки.

ПЕЛЮСТКИ. Взять качан капусты, отварить, раскрыть листки и начинить мясным фаршем, сложить опять листки и сварить в воде. Вынув из воды на мыску, облить коровьим маслом.

ПЕЛЮСТКИ СОЛЕНЫЕ. Разрезать качан капусты начетверо, посолить и сложить в шаткованную капусту. Вынимая оттуда, подавать.

ПЕЧЕРЫЦИ. Это шампиньоны; жарят их на сковороде, как обыкновенно то делается с грибами.

ПАЛЯНЫЦИ; см. кныши. Все различие в форме; паляницы — плоски.

ПАЛЯНЫЧКИ ИЗ ОВЕЧЬЕГО СЫРУ. Взять овечьего молока, заглягать его, когда станет творогом, помешать, чтоб лучше становился, откинуть его в холстяную торбочку, чтоб сыворотка стекла, и дать так повисеть часа три; катать в величину, какую угодно, палянычки, сажать на железный лист и ставить в горячую печку на полчаса; вынуть, дать остыть; а при подаче поджаривать докрасна на сковороде в масле.

«Заглягать» — значит взять из маленького ягненка., который не ел еще травы, т. е. из сосуна, пузырь, из которого делают рубцы, что называется в Малороссии гляги, глягушки, положить его с вечера на завтра в сыровце, на другой день в ведро парного овечьего молока влить три ложки этого сыровцу, глягушку же оставить в сыровце. Молоко превратится в пресный сыр. Это значит гляганый сыр.

ПУНДЫК. Взять пшеничного кислого теста, покатать коржиками, поджарить луку с олеею, перекладывать на каждый коржик этого луку, а на лук коржик слоев в 15 или 20; поставить в печь, когда готов — вынуть, смазать маслом и подавать.

ПУНДЫК СКОРОМНЫЙ. Срезать лапши пшеничной, отварить ее на молоке или на воде, положить масла, яиц, сложить это в каменную макитру, поставить в печь; когда будет готов — подавать с маслом.

Точьвточь жидовки приготовляют так свой гугель.

ПОРЕБРЫНА. Поджарить с луком покрошенную поребрыну, налить буряковым квасом, варить и когда готова будет — подавать. Другой сорт: поджарить с луком и капустою и подавать жареную.

ПРЯЖЕНЯ. Набить яиц в чашку, разболтать, положить пшеничной муки, развесть молоком, жарить на сквороде, мешая ложкою.

Другое: яичница обыкновенная с кусками свиного сала. Третье: такая же с колбасою.

ПОЛОТКИ. Вынуть из гуся грудь, посолить солью. Возьмем пропорцию десять полотков: нужно фунт соли, лот мелкого перцу, лот селитры, лот лаврового листа, 4 лота толченого можжевельника; все эти припасы смешать, обсыпать полотки, сложить в кадку, нагнетить плотно; поставить на 12 дней; вынуть, обвернуть бумагою, повесить в дым на 8 суток, чтоб дым все это время курился; потом вывесить в сухом месте на сквозном ветре на сутки, чтоб обдуло дым.

ПЕРЕПИЧКА. Когда готово тесто для обыкновенного хлеба, то взять этого теста, расплескать его на столе, положить сала или масла на сковороду, подогреть и положить туда расплесканное тесто; потом печь с четверть часа; должна быть горячею подана на завтрак.

ПЛЕСКАНА. Сделать гречишную лемишку; потом истолочь и просеять конопляного семя на решето, катать с этим семенем лемишку, давая форму палянычек, и, обтаптывая крепко, складывать в макитру; потом поставить в печь, чтоб поджарились.

ПОТРУХИ В ЮШЦИ. Гусиные лапки, крылья, печенки, почки, пупки сложить в кастрюль и варить; когда вскипит два раза, очистить, положить луку и крупных ячных круп, потом подавать.

ПАСКА. Хлеб кислый и сладкий, подающийся только на Светлый праздник. СЛАДКАЯ ПАСКА: взять кварту молока, вскипятить, положить фунт муки крупичатой в каменную чашку и разводить вскипяченным молоком, положить 1/8 фунта сахару, дать остыть, но не совсем холодно, а чтоб только можно было класть дрожжи; положить столовую винную рюмку дрожжей и поставить, чтоб подходило; когда будет готова, процедить сквозь сито — это будет опара. Отбить яичных желтков без белков и кадушку 50, положить мелко столченного сахару 11 /а фунта, тереть желтки с сахаром в макитре целый час, чтоб хорошо размешались, положить муки пшеничной 2 фунта и два столовых стакана (в 1/4 кварты) опары; бить тесто три часа, а если нужно, то и долее; поставить в теплое место, чтоб подошло; когда подойдет — месить на столе, положивши 1/8 фунта сливочного масла, и месить долго; положить в формы, сделанные из бумаги и вымазанные маслом, и поставить в печь — не холодную и не жаркую, а главное, просторную и высокую. Не имеющие сахару кладут мед, и это называется паскою медовою. ПАСКА КИСЛАЯ делается так же: только не кладут ни сахару, ни меду.

РЕДЬКА изрезывается в тонкие ломти, просоливается, подается прилитая самым лучшим конопляным маслом.

РУБЦИ. Берутся из барана рубцы, очищаются, вымываются чистою водою; ставят их варить, и когда будут готовы, вбросить в холодную воду. Между тем положить в кастрюль масла, крупича

105

той муки и поджарить, развести говяжьим бульоном, поставить кипеть, вынуть рубцы из холодной воды, искрошить наподобие лапши'и вложить в соус, прибавить перцу, коровьего масла и петрушки зелени, кто любит ее, кипятить в соусе и, положив в соус, в котором подаваться будет на стол, поставить еще на полчаса в печку, присыпав тертым хлебом. Готовят так же и юшку, приготовив сперва рубцы, как выше сказано; еще бараньи кишечки набивают кашею и прибавляют к рубцам.

СЛАСТИОНЫ. Ставят сперва пшеничного теста, дают подойти; когда тесто готово — помочить руку водою, взять тесто в руку, щипать его кусками и бросать на сковороду в масло скоромное или постное, где и жарить докрасна.

СТОВПЦИ. Сделать жидкое гречневое кислое тесто; заставить его подойти; повымазывать кухлыки постным маслом, поналивать их тестом и поставить в печь, чтоб пеклось. Есть с постным маслом. Кухлык есть стаканчик глиняный с полудой, имеющий дно уже краев.

СМАЛЕЦ. Гусиный жир, употребляющийся в приправах, соусах, коржах и проч.

СОЛОМАХА. Взять гречишного пресного теста, разболтать довольно жидко; вскипятить воды в горшке, посолить ее, запустить тесто в воду во время кипения; еще вскипятить, помешивая, и положить масла постного или коровьего.

САЛО СВИНОЕ. Откормленную превосходно, и самое лучшее — хлебом, свинью заколоть в грудь под правую лопатку ножом костоломом; осмалить осторожно, чтоб кожа не потрескалась; для чего поливают свинью водою, накладывают на нее солому и зажигают, что повторяется несколько раз с теми же предосторожностями; тогда обдать ее водою холодною, прикрыть соломою, она вспотеет, отпарится, пригар от кожи отстанет; потом оскоблить кожу, она сделается чиста и совершенно бела. Опять обмыть чистою водою, перевернуть брюхом вверх и выпотрошить. Снять сало полосами, каждая полоса должна иметь 3 вершка ширины в длину всей свиньи; порезать эти полосы квадратными кусками в 3 вершка длины или даже 4. Взять внутренность этой свиньи, называемую здор, обтирать куски сала солью (на пуд сала нужно 7 фунтов соли), засыпать их ею и складывать в здор; наполнивши здор туго, зашить его ниткою, обвязать навкрест крепко тремя соломенными крутенями, поставить в корыто на сутки, а потом повесить на ветре или в сарае, только не в сыром месте; чрез месяц оно готово. Тогда это сало употребляется в борще, в юшке, в жареном картофеле, в колбасах и проч. Подается кусками на завтрак без всякого приготовления; также нарезывается со споду до кожи четвероугольными в 1/2 вершка квадратами, не трогая только кожи, зажаривается на сквороде и подается; это называется у нас «смажене сало».

СВЫНЯЧА ГОЛОВА ДО ХРИНУ. Очистить, вымыть и постэ

6*

163

вить вариться свиную голову; натереть хрену, сжарить хрен с маслом, положить туда муки, развести немножко бульоном, положить сметаны и вскипятить с небольшим количеством соли, вынуть голову, отделить от нее нижнюю челюсть, облить хреновым соусом и подавать.

СВЫНЯЧА ПЕЧИНКА 3 ЧАСНЫКОМ. Отварить печенку, срезать сваренную в длинные тонкие куски, стереть чесноку с свиным салом; облить этим печенку, сложив ее прежде на сковороду. Присыпавши тертым пшеничным хлебом, поставить в печь, чтоб зажарилась.

САЛЬНЫК. Столочь печенку свиную, заварить гречневую кашу, смешать ее с печенкою; положить перцу и соли; влить туда топленого свиного сала; обложить кастрюль внутренним салом, т. е. чепцом; положить туда печенку с кашею; закрыть внутренним салом, поставить в печь; когда изжарится — подавать.

СИЛЬКРЫМКА и СИЛЬБАХМУТКА. Первая соль предпочитается второй.

СЫР ГЛЯГАНЫЙ приготовляется коровий и овечий, как выше сказано. См. палянычки из овечьего сыру.

ТАРАНЬ отваривают в воде, вынимают на блюдо и подают с сырым изрезанным луком и уксусом.

ТАРАНЬ С МЕДОМ. Сварить тарань в воде, очистить, изрезать в куски, обвалять в муку, положить на сковороду, облить медом и поджарить.

ТАРАТУТА. Взять свежих буряков, очистить, изрезать в кружки и варить; когда сварятся — вынуть в каменную чашку, искрошить соленых огурцов в кружки, смешать с хреном, луком и постным маслом; потом налить все это в огуречный рассол, смешанный полнапол с буряковым отваром, и поставить в холодное место на сутки, а чрез сутки подавать.

ТЕТЕРЯ. Взять гречишного теста, разболтать, как для блинов, вымыть пшена равное количество с мукою, варить в горшке, посолить и положить масла постного или скоромного, наконец, все это вместе вскипятить.

ТОВЧЕНЫКИ. Взять щуку, карася или какой другой рыбы свежей или просоленной, искрошить рыбное мясо, ножом отобрав кости, толочь в деревянной ступке, положить муки, соли, перцу и постного масла и бросить в водукипяток; вынув из кипятка, облить постным маслом и луком жареным.

ТОВЧЕНЫКИ СКОРОМНЫЕ: то же приготовление, но вместо рыбы — мясо, а вместо масла постного — скоромное.

УЗВАР подается вечером 24 декабря, 31 декабря и 5 января. Взять сухих груш, яблок, вишен, слив, изюму, винных ягод и рожков; обмыть и налить кипяченою водою; накрыть крышкою, поставить в печь до утра; поутру вынуть из печи, налить меду и поставить в холодное место, а вечером подавать.

106

ХРИН С КВАСОМ. Натереть хрену, растереть его с солью и постным маслом, развести буряковым квасом и есть с хлебом. Это блюдо подают в понедельник 1ой недели Великого поста. Называется: «заправляться хрином».

ХОМЫ С КОНОПЛЯНЫМ СЕМЕНЕМ. Взять хорошего чистого гороху, сварить с солью, растереть в макитре, положить толченого и просеянного на решето конопляного семени, смешать хорошенько с горохом, покатать, как большие пампушки, сложить в мыску и поставить минут на десять в печь; есть горячие.

ЧАХОН и ЧАБАК. См. тарань. Приготовляется одинаково.

ЧЕРВЯЧКИ. Сварить гречневую кашу густо, протереть ее на мочалочное решето, она станет червячками; намочить в горячей воде маку, растереть качалкой в макитре, разведши холодной водой; процедить на сито и подавать этот мак к червячкам.

ШПУНДРА С БУРЯКАМИ. Взять свиной грудины, поджарить с луком на сковороде, положить муки, налить буряковым квасом, нарезать в виде шпека буряков вместе с грудиной, сложить в горшок и сварить.

ЮШКА. Это суп; делается с картофелем, с фасолью, с пастернаком, как обыкновенный суп, с салом или с постным маслом.1'

ПРОСТОНАРОДНЫЙ МАЛОРОССИЙСКИЙ ДЕСЕРТ

Он состоит, как обыкновенно, из сырых и из запросто приготовленных фруктов; фрукты эти: груши, яблоки, вишни, черешни, сливы, крыжовник, смородина, земляника, полуницы, суницы, ежевика., дыни, кавуны, терн, бузиновые ягоды, калина, малина.

Лакомства несладкие: паслион, козельцы, маковки водяные, мак обыкновенный, семена подсолнечные и тыквенные, орехи лесные.

Лакомства покупные: пряники, медовые орехи, рожки.

Из фруктов делаются кисели.

БУЗИНОВЫЙ КИСИЛЬ: Взять ягод, начистить без корешков, высыпать в ночовки и перетереть в ночовках с мукою ржаною; сложить в горшок полно, налить кипящею водою, можно класть и не класть туда свежие груши с дерева; варить его часа полтора, а потом засунуть в печь часа на полтора, чтоб упрел. Есть его можно с медом и без меду.

ГРУШОВЫЙ, ЯБЛОЧНЫЙ, СЛИВНОЙ, ВИШНЕВЫЙ, ЗЕМЛЯНИЧНЫЙ и ЕЖЕВИЧНЫЙ КИСЕЛИ делаются одинаково: сварить фрукты, протереть на мочалочное решето, положить в этот мармелад муки пшеничной или картофельной, развести отваром, в котором кипел фрукт, и поставить, мешая лопаткой, пока вскипит.

107

КАЛИНОВЫЙ КИСИЛЬ делается, как и бузиновый, только обваливается мукою пшеничною; косточек не вынимать.

КАЛЫННЫК; т. е. хлеб с калиною. Взять теста, которое готовится на простой хлеб, начистить калины и смесить с тестом, чтоб ягод больше было, нежели теста; потом скатать, дав форму хлеба, поставить на печь, чтоб подошел; сажать в горячую печь, как хлеб.

Сверх того сушат просто, а иногда в меду все эти фрукты; тогда их употребляют сухими или в узварах.

ВАРЕНЫКИ С СУХИМИ ГРУШАМИ. Столочь в ступке сухих груш, размешать с медом; лепить вареники, как обыкновенно. См. вареники.

Все же эти фрукты и ягоды варятся в меду, как варенья; см. повыдло. Все медовые варенья называются повыдлами.

ПАСЛИОН. Из него едят ягоды.

КОЗЕЛЬЦЫ. Из них едят стебли.

ВОДЯНЫЕ МАКОВКИ. Из них — кашку цветка.

МАК, когда созреет, то вытрушивают головку и — прямо в рот.

СЕМЕНА ТЫКВЕННЫЕ Й ПОДСОЛНЕЧНЫЕ. Это любимое девичье занятие — сидеть и «лузать симечко».

ПРЯНИКИ; имеют множество форм: петушками, двуглавыми орлами, кониками с позолотою и без позолоты и проч.

Вскипятить мед без очистки шуму, положить пшеничной муки в деревянные ночовки, размешать муку с медом (на 10 фунтов муки нужно 5 фунтов меду). Поставить в печь на ночь, накрывши чистым полотенцем; вынуть из печи и замесить; опять поставить в печь; когда сделается горячим, вынуть на стол и тереть в руках на столе, покуда простынет; тогда положить 4 лота поташу; с поташем перетереть так, чтоб сделался рыхлым, как губка; давать форму, выпечатывать печати, класть на железный с ножками лист и ставить в посредственно теплую печь. Это пряники городские.

Вскипятив мед без очистки шуму, положить муки ржаной 10 фунтов на 5 меду, размешать в ночвах и бить горячее тесто в руках, пока побелеет и сделается мягким; тогда сложить на стол, насадить ядрами простых орехов. Потом дать формы лепешек, сосулек, квадратов и проч., не накладывая печатей, ибо орехи тому помешают. Ставить в печь на железном листе на 1/4 часа; они будут за это время готовы. Это пряники деревенские.

МЕДОВЫЕ ОРЕХИ. Из городского пряничного теста нарезать в кубики величиною с орех и засушивать, чтоб были крепко сухи.

ПАСТИЛЫ:

ЯБЛОЧНАЯ. Взять 50 путыков, спечь их, протереть на сито и положить этот мармелад в деревяную кадочку; тереть его долго; положить Iі/2 фунта меду и продолжать тереть; когда начнет пениться, тогда, сбивши 8 штук яичных белков, положить их туда же и бить их 5 часов; все это превратится в пену; тогда накладывать на тарелки и ставить на ночь в ту печь, которая топилась поутру.

108

Вынув их из тарелок деревянным ножом, верх их будет ровный, а сподка от съемки ножом будет неровна. Эту сподку намазывать мармеладом таким, как и вчера, но вновь сделанным; потом класть в печь на деревянных лестничках, на полотенцах вверх новым мармеладом опять до утра;

ПОСТНАЯ МЕДОВАЯ бывает без яиц;

САХАРНАЯ; вместо меду — сахар и яйцы нужно класть; впрочем, делается как первая;

СЛИВНАЯ СЫРАЯ; спечь столько штук слив, чтоб, протерши на решето, составилось 2 фунта мармеладу; сварить 2 фунта меду или 2 фунта сахару, распустив его в очень небольшом количестве воды, чтоб сироп был очень густ. Класть туда мармелад и мешать на огне; когда он станет тянуться за лопатой, значит готов. Смочить блюдо водою и выложить; когда застынет — есть. Но его долго нельзя держать: можно дней до семи, до десяти.

Таким образом делаются из всех фруктов.

Употребляются в десерт вместо ликеру фрукты изпод наливок и из варенухи.

МАКОВНЫКИ. Варят мед; снимают пену; кладут мак и варят, покуда сделается густ и крепок; смачивают водою стол, выливают это на стол и, когда застынет, режут на тонкие четвероугольные куски; иногда вкладывают в мед мак, вкидывают орехи лесные.

ОРИХИ СМАЖЕНИ. Насыпают орехи в горячую печь, вынув оттуда, вкидывают в холодную воду и, когда простынут, вынимают.

ПОВЫДЛО; бывает яблочное, грушовое, вишневое, бузиновое и вообще из ягод. Поставить на 1 фунт ягод 2 фунта меду, а если кислы ягоды очень, как, например, ежевика, то и 2'/г фунта; переварить мед, очистить от шуму, класть ягоды, варить, пока сгустеет; чем более варить — тем лучше, лишь бы не превратилось в леденец. А если будет мало варено, то заиграет и скиснет.

СЦИЛЬНЫКИ — мед в сотах; необходимое блюдо, которое в церкви освящают 6 августа и подают с яблоками, грушами, тогда же святыми и освященными.

ШИШЕЧКИ. Замесить пшеничного теста на одних яйцах; покатать червячками, срезать мелко сухариками, жарить в коровьем масле, откинуть на сито, чтоб стекло масло прочь; переварить меду без шуму и класть сухарики в мед; потом в меду варить до пропорции; вынув, составлять из них шишечки в виде еловых, пока они теплы, для чего иметь воду холодную для смочки рук; потом, когда простынут и затвердеют, подавать.

НАПИТКИ

Их должно разделить на следующие разряды: 1) не имеющие спиртуозности: сыровец, квасы, березовый сок, кленовый сок;

109

2) имеющие спиртуозность: брага, мед, пиво и наливки, а именно: вишневка, сливянка, терновка, дуливка, рябиновка;

3) спиртовые, или водки: пинна, третепробна, перегонна. Если они нехороши — их зовут в насмешку сывуха, мокруха чыкылдыха. Настойки: калганивка, ганусивка, шапранивка, бодянивка, перчикивка, кусака;

4) приготовленные на огне: варенуха, запиканка. СЫРОВЕЦ. Взять из ржаных отрубей пресного теста, высушить.

Вынув из печки, поломать в куски и положить в кадку; налить это кипятком так, чтоб поняло только хлеб; дать часов 6 солодэть; размешать веслом, положить кислого теста из дежи, откуда хлебы пекут; оставить играть и закисать сутки. Тогда развесть холодной водой, как отстоится — пить.

КВАСЫ делаются из лесных груш и яблок; груши печь, а яблоки оставлять сырыми; класть в бочки с водою, груши — особенно от яблок. Квасы будут готовы: груши через два месяца, а яблоки через три; бочки должны стоять в погребу.

БЕРЕЗОВЫЙ СОК делается в апреле; просверливается дырка в березе глубины два вершка; вкладывается туда дудка из бузины; под дудку ставят ведро. Когда сберется бочка, тогда класть в сок вощины, поджаренный горох или горячий ржаной хлеб, ставить в амбаре; через полторы недели можно пить.

КЛЕНОВЫЙ СОК — делается так же, но в марте.

БРАГА ИЗ ПРОСЯНОГО СОЛОДА. Взять этого солоду, запарить густо кипятком; дать несколько часов, примерно 8, солодэть. Развести холодною водою и процедить на сито; слить в бочонки, поставить в холодное место на сутки.

МЕД — делается, как и в России.

ПИВО — тоже. И то и другое — любимые напитки малороссиян; пивоварни в Малороссии издавна составляли богатство владельцев и называются — броварни.

НАЛИВКИ все одинаково делаются; а именно: накладывается сороковая бочка как